ДАЛЬШЕ ПАРКА
 
Видит ли кто-нибудь тот, переходящий из одного сезона в другой, парк? Сделанный по моему плану, он ещё, должно быть, включает свой шелест при виде сентиментально настроенного прохожего или, слепо раскрыв обьятья, подбегает к самой ограде и, прислушиваясь к шагам, начинает своё ожидание. Бумага уже не таи автору этих строк нет смысла доверять ей то гнетущее чувство, с которого начинается первый весенний день. Запахи, звуки,- всё это так недоступно бумаге, другое депо - мысли! Но те, что наполняют меня сейчас имеют небольшое отношение к предмету. Кого интересуют мои финансовые трудности? Или, например, проблемы, связанные с моим старинным приятелем недавно прилетевшим из Петербурга в Нью-Йорк, и сразу же раскрывшимся с неизвестных мне сторон... Итак, не запахи, не звуки, не мысли! Так что же?
Сильно переваренные природой стволы, вдыхают лопнувшей корой облегчённый воздух уже заряженный волнующими предчувствиями. Парк мой с сознательным упрямством вдохновляет меня. 3а вдохновением бегут часто ступая буквами мои наполненные откровением слова, следы их ложатся по линиям сыпучих тропинок. Вот почему текст этот не пишется строчкой за строчку, а вьётся подобно ветке японского дерева. Когда-нибудь мой сын или внимательный тапограв сделает из него карту и, потерявший смысл, текст превратится в замысловатую ограду и никому не придёт в голову прочитать её славянские изгибы. Тысячи точек и запятых, упавших в траву с завистью взирают на точку, что выкатилась к самой воде мнительного пруда. Вот мы и у первой жемчужины парка! На чёрную гладь поспешил опуститься грациозный лебедь. С шумным шипеньем врезался в воду и застыл, успокаивая своё отражение. Его мне придётся оставить как часть неразделённого ни с кем пейзажа, как твою сиамскую улыбку. Как много пишу я о том, что вижу! Ах, если б ни лебедь, то пруд оставался бы вечно холодной могилой горизонталей, положенных кем-то справа налево. Однажды в точке их пересечений оказалась ты и твои груди, всплывшие, должно быть со дна пруда, остались в памяти обломком сильного магнита. В то лето ты часто купалась, усиливая своей наготой значение искусственного изгиба песчано-глинистого берега. Что стоило мне удержать взглядом твоё совершенство? Чем наслаждалась ты в этой воде я не знаю, то было, наверно, началом огромного счастья, к которому позднее прижимались мы каждой клеткой тела... Как мы не растворились в нём? Впрочем, самая чувствительная моя часть навсегда осталась там, с тобой, и женщина, любившая меня после, не могла досчитаться недостающей детали, даже в момент, когда души наши парили над круглой постелью, когда ускользало сознанье... До этой степени мы продолжаем любить и сегодня, и ты, появляясь на миг успеваешь настроить все струны моего тела по своему камертону, и заглушая музыку своим стоном и твоим произнесённым в голос выдохом... Я падаю замертво. Тебя упругой опрой дают мне откуда-то сверху, хотя ты внизу подо мной дышишь протяжно, возвращаясь в себя. Я хочу повторить это вновь, но голос твой прежде мысли моей шепчет в ухо: "Ещё!".
Тянутся ветви на юг на их золочёных концах как почки набухают волшебные буквы, читай их, и моё посвящение будет сорванно грушей, наполненной солнцем, которое я каждый день зажигаю и раздаю за чугунной оградой из букв, не призывающих ни к чему кроме света... "Ещё! и ещё!" повторяются те же затменья, как буквы, как строчки, не смея воскреснуть в привычных значеньях, то в этой позе застынет, то в той, твоё гибкое тело... Оно отзывается каждому моему прикосновенью, пульсирует ритмом желанья и сердцем стучится наружу... (Как часто пишу не словами! Где-то я должен сорваться!)
Вот парк, для чего он был создан? Весь смысл его в буквах дорожек, как сказанно выше "в изгибах"... И стол мой из вишни, он скачет по залитой солнцем аллее, бумажную ношу зачем-то в цене без конца повышая. Томится читатель, не зная, что всё это только "осколок",- он "остриём впился в небо..." А ты если знаешь, то будешь одна дорожить этим знаньем. И мне не придётся словами писать никогда, я надеюсь!

15 марта 1999 года.