ЛОВЕЦ БУКВ
 
1

Тот, кто отвоевал у этой книжечки хоть чуть-чуть смысла, вероятно, потерпел те же изменения, что и я. Но свойственно ли им выковыривать себя из прошлого и переносить в настоящее, как свойственно мне или Марине?
Поначалу строчки бежали в сторону глаз, и это даже доставляло удовольствие, о котором Марина сообщала таинственным прикосновением, но вскоре, словно подчиняясь грамматическим законам народа Изоран, те же строчки бросились врассыпную. Впрочем, какое-то время мои слегка косившие с шестилетнего возраста глаза ещё могли уловить некоторые буквы или целые слоги, но, в общем, разумеется, читать уже не получалось. Я постарался заставить себя успокоиться, ведь ничего плохого еще не произошло,— просто книга удивительным образом не хотела подчиняться моей воле, только и всего! Марина, всегда чуткая ко всяким странностям, и теперь насторожилась. Её ладонь накрыла мою руку, державшую тёмно-синий переплёт, так, как будто это могло унять появившуюся в нас обоих дрожь.
Многим читателям известно, что большинство букв нашего алфавита настроенно враждебно по отношению к человеку,— буква А, например, долго летит вверх, и, перевернувшись в вышине, стремительно падает вниз, норовя вонзиться в голову или плечи; буква П висит в воздухе до тех пор, пока под ней не возникнет жертва, и после тесной клеткой накрывает кричащего от ужаса человека с буквой 0 во рту; затем, как бы из-под земли, вырастает коварный трезубец буквы Ш, и несложно догадаться, что из этого получается; остальные буквы представляют собой целый арсенал орудий пыток, и будь то Л, или 0 с её сорвавшейся с цепи С, все они — томительный страх столетий, пробитых гвоздями Т, исключение, разве что могут составить Ь и его перевёрнутая сестра Р, но о них и речи нет. Латинское письмо, знакомое нам с детских лет, по одной только букве V, символизирующей победу, может быть запросто выкинуто из нашей жизни, чтоб никогда уже не пришлось лебезить нам перед резными воротами этих словотворящих латифундий...
Стук моего сердца заставил Марину нахмурить брови,— давно обсуждала она вредность моей работы co своими подругами, и тщетно уговаривала меня заняться чем-нибудь другим, предлагая какие-то обидные на мой взгляд вещи. Но я не спорил с ней. Мне было просто смешно слушать про её двоюродного брата, сделавшегося знаменитым скульптором, и не только потому, что не ощущал в себе артистических наклонностей, напротив, я прекрасно чувствовал форму и цвет, а скорее из-за собственной убеждённости в бессмысленности всего "искусственного". Что может быть прекраснее природы с её причудливыми видами, приносящими нам столько наслажденья? К тому же — полное отсутствие каких бы то ни было букв! Никаких Е! Марина, думаю, с этим была согласна, и продолжала свои мысли лишь по-привычке. Я же по инерции молчал...
Как истый ловец букв, я первым делом избавил себя и Марину от этик хищных фолиантов, некогда населявших дом её родителей, в котором мы продолжаем жить и по сей день. Заклеил цветастыми обоями её детские каракули, сжёг найденные в ящиках её письменного стола, письма. Какое-то время Марина ходила с налётом грусти или даже, пожалуй, трагичности, затемнявшей милое женское лицо наподобие железа, выступающего на ломтике яблока, пролежавшего около часа на блюдце рядом с нашей кроватью. Потом, понимая, что я делаю всё ради её же блага, Марина вернулась к прежней своей весёлости и свежести. И однажды она помогла мне уничтожить крошечную буковку Ж, похожую на сороконожку, пересекавшую каменный пол столовой. Я гнался за новорожденной буквой из самой гостиной и уже почти упустил её, как вдруг Маринина туфелька опустилась прямо на это насекомое ничтожество. Помню с какой гордостью смотрела на меня моя прелесть, а я всё осыпали осыпал её комплиментами. Лишь на секунду, когда она смеялась, запрокинув голову, мне стало не по себе, но это прошло и забылось, как только она прижалась ко мне. Потом полетели дни, месяцы и, возможно, годы, наполненные счастьем, которое Марина, казалось, готовила впрок, для воспоминаний. И, действительно, было удивительно сладко восстанавливать в памяти тот или иной вечер из нашей жизни. Мы бесконечно путешествовали, смешивая пирамиды ацтеков c римскими площадями; узкие средневековые улицы Европы, заплетённые в спирали по требованию живописных холмов с нью-йоркскими авеню, упрямо бегущими с юга на север. Столько цветов, столько запахов, столько форм! Изредка я складывал из её пальцев Е, и она воображаемым молотком забивала в свою живую букву гвоздь Т, открывая тем самым новый метод борьбы с алфавитом.
Незадолго до отделения петербургского княжества от московского, мы побывали в Москве с её неизменной М на каждом шагу, и отметили, что все постройки в ней, не исключая кремля, выполнены в виде различных букв, а петли буквы 0 буквальна наброшены на шею бывшей столицы. Что за странная трассировка улиц! Столько веков ходьбы по кругу с колючей Й в кармане!
Похоже, что именно тогда, во время наших головокружительных путешествий всё преобрело для нас какой-то смысл, всё стало развиваться по новым, я 6ы сказал, — настоящим законам. Перемена мест подчёркивала красоту Марины, выходя каждый раз из разных ванных комнат, она по-новому садилась на края неиспытанной ещё кровати и делалась самой страстной соблазнительницей на земле. Я знал, что она всегда хотела понравиться мне, — ещё когда мы учились в одном университете ( она на первом, я — на последнем, курсах), Марина умудрялась расставлять ловушки для моего сердца, стучавшего тогда в сторону стройной однокурсницы —
п очитательницы моего таланта и безупречной жертве моей стеснительности. Тут я нечаянно проговорился, и копь уж это случилось, я поясню, чтобы не происходило путаницы: талант у меня был настоящий, очевидный, и если я не заговорил о нём выше, так только потому, что... впрочем, скоро вы сами поймёте, почему.
Итак, Марина "всегда хотела понравиться мне", прилагая столько усилий, которые я не мог не ценить, становясь по-немногу их окончательной целью. Зная, что меня раздражают курящие и
п ьющие женщины, она перестала курить, и по большим праздникам, с равнодушным видом отказывалась даже от шампанского, помня, что алкоголь для меня есть — алкоголь. Должен заметить, этот самоотверженный отказ от всех "удовольствий", укрепил Марину рядом co мной, не говоря уже о её всё возрастающей свежести, которая обезоруживает любого мужчину. Её упругое тело с совершенной линией с любого ракурса, может и сегодня послужить моделью для фотографа. Она, действительно делала всё, чтобы я перестал замечать остальных женщин. Помню какое испытал отвращение, провожая в последний раз свою однокурсницу до метро. Чувствуя вкус неизбежного поцелуя, я знал, что стремительно брошусь домой, соберу постельное бельё, хранящее следы моего безрассудства, запихну его в стиральную машину и наберу единственный нужный мне номер, её Маринин номер с пушистой шестёркой на конце. Возможно, я испытал отвращение к тому последнему свиданию намного позже, вспоминая о нём.
В те далёкие дни, когда ещё не сделался профессиональным ловцом букв, я написал ей страсные, по-видимому, сильно эмоциональные письма, хранившиеся долгое время в её письменном стопе. После их уничтожения, что-то в ней поменялось, появилась некая жестокость, ранее ей не свойственная. Я заметил это сразу, ибо до того момента, ей никогда не хотелось помочь мне истреблять буквы, словно, эти письма были последним, что связывало её с миром букв. Но именно её жестокость, увиденная мною co стороны, как понимаю я теперь, повлияла на перемены, случившиеся co мной в дальнейшем. И хотя я сам поощрял её первые шаги, всё менее искренними похвалами, мне становилось не по себе. Глядя на себя в её голубоватое зеркало, я находил те изменения, которые так неудержимо повлекли за собой сюжет этой повести.

2

После получения независимости от Москвы, Петербург сильно преобразился, стал ещё державнее и величественее, словно вздохнул и выпрямился. Уютные улицы наполнились иностранной речью, co дня основания украшавшей город. Я занял руководящий пост, и отдавая распоряжения, видел, как умирают те кварталы, в которых вепась работа моей организиции. Центр оставался не охваченным нашей деятельностью и его процветание всё увеличивалось. Мы не могли не отмечать этого, — мы жили в самом центре, на Миллионной. Наш дом был единственным в этом районе, освобождённым от книг, от букв. Не мог же начальник особого отдела по борьбе с письменностью держать в доме книги или журналы!
В один из весенних вечеров, наполненных щемящим ощущением красоты, у нас родилась дочь. Наш быт, начинавший тяготится отсутствием чего-то возвышенного, внезапно озарился светом волшебной любви и нежности. Существо, улыбавшееся мне из мягкой флоры простыней сильно напоминало Марину, и было поистине высочайшим подарком природы, настоящим её чудом. Я смотрел на это шелковистое диво, оркужённое накрахмаленными кружевными лепесками и слёзы делались близкими, почти неотвратимыми, и дышать становилось всё труднее. Я уносил сердце, готовое разорваться от переизбытка сладостного яда фортуны, в тенистый парк, и врастая в древнюю скамью, плакал, не сдерживая и не утирая слёз. Как примитивный стяжатель, я не хотел делиться своим миром ни c одним человеком на свете...
Однажды, прогуливаясь с коляской, невероятно вписывающейся в атмосферу зацветающего парка, я почувствовал, как навстречу кружащей голову весне, рвётся наружу по оттаявшим органам моего нутра стремительная, бесконечная человеческая весна. И когда они, эти две горячие сестры, наконец, соединились, слились в одно неугасимое торжество, что-то кольнуло моё сердце, что-то, о чём я пытался не думать, стараясь обмануть себя на протяжении стольких лет мерзлоты. Я вруг осознал, что хочу выразить всё это словами, продлив тем самым великое счастье. Когда-то Марина, да и все вокруг считали меня истинным носителем языка... Пытаясь осмыслить величину моего дарования, писали научные работы многие профессора сповестности, уважаемые филологи с мировыми именами... Что же я наделал! Как жестоко погубил свой талант! Я взглянул в васильковые глаза моей дочери, и они зажглись одной искрой: "Пиши!". Подхваченный ветром я летел домой, чтобы вернуть смысл всему своему существованию и мокрый беззубый рот одобрительно улыбался мне. Поднимаясь в лифте, я уже знал, что талант не умер, он притаился в глубине моей души, и после тяжкого ожидания, был готов хлынуть из меня в лицо не пострадавшему от моей работы человечеству. Из-под свежей краски выглядывали, простившие меня буквы М и, чем-то связанная с ней И.
Марина сидела за столом и, доказывая свою преданность семейным идеалам, кухонным ножом препарировала неизвестно каким образом попавшую к ней в руки букву Р. Я замер в
д верях и за время этого оцепенения плоды чудовищного многолетнего труда устрашающе возникли передо мной. Говорить было бесполезно. Я подошёл и выхватил нож из Марининых рук. Покорные пальцы разжались, привыкшие подчиняться моим, они ещё какое-то время спустя продолжали хранить форму пластмассовой рукоятки. Марина с удивлением посмотрела на меня,
- мне пришлось произнести:
- Не стоит так усердствовать, можно уже и отдохнуть!
Она было насторожилась, но после моих слов облегчённо вздохнула и сказала:
- Не волнуйся за меня, это мне совсем не трудно, даже наоборот, теперь я знаю, что нужно делать, я - профессионал!
Её слова ранили меня сильнее, чем мог бы поранить её кухонный нож.
Вечером я неуклюже заговорил о волновавшем меня, но собранные за день слова сыпались из меня словно наобум и должного действия на жену не возымели. Она, по-моему, решила тогда, что я приревновал её к своей профессии, боясь допустить того, что она может что-то делать на моём уровне. Какая нелепость!

3

Сладкая тайна окутывала наш дом, когда я таки не решаясь произнести вслух название отдалённой комнаты, устраивал в ней ... "Кабинет! Кабинет!" - носилось в моей голове. Тайком пронёс и подключил компьютер; спрятал в ящиках пачки бумаги. Я знал о чём и как я стану писать. Но начинать следует осторожно, как после паралича, шаги не должны быть в тягость. Почти два года, день за днём писал я свою целительную книгу, реставрируя дворцы своего блестящего некогда языка. Цепочки восстановленных букв трогательно распечатывал
т рудолюбивый принтер. Мне было легко от сознания, что моя подрастающая дочь скоро научиться читать и писать и глаза её побегут когда-нибудь и по этим строчкам. Я уволился с работы, о которой теперь не могло быть и речи. Целыми днями я, кутаясь в будоражещее сознание вдохновение, писал. К счастью, Марина часто отсутствовала. Когда я ходил на работу, я, конечно, этого не замечал. Теперь было стыдно вспоминать, кем я был ещё не так давно, - даже смешно и как-то неправдоподобно - начальник особого отдела по борьбе... Какая чушь! Марина, разумеется, скоро всё поймёт и последует за ним. Всё же она была милая среди своих книг. Некоторые из уничтоженных мною романов, я решил преобрести вновь, но собирался сделать это после того, как закончу свою собственную книгу, - пусть она станет первой!
0, если бы я только мог предположить, что моя Марина совершает тогда за моей спиной! Если бы я только знал, что женщина развивается только в одном направлении, в направлении, которое задаёт ей мужчина с самого начала! Был бы я предусмотрительнее, заселял 6ы её мир своими иллюзорными ценностями, рухнувшими во мне всего за один миг, и ставшими для неё в сего за несколько лет смыслом существования. Почему эта простая истина не открылась мне раньше? Ведь это главное отличие женщины от мужчины! Ведь с какой лёгкостью мужчины уничтожают труды своей жизни, с каким энтузиазмом переходят на новые поприща, оставляя за спиной кучи пепла! Да, мужчины живут целью и будущим, в котором будет воплощена их цель, а женщины - наоборот, они держатся за приобретённые навыки мёртвой хваткой, они готовы убить любого, кто посягнёт на их, годами создававшийся мир... Марина была типичной женщиной!

Снег скрипел под моими ногами когда я возвращался домой из издательства, согревая только что отпечатанную книгу. В ней было всё, что только может саккумулировать за десятилетия
и записать буквами человек! Теперь я не задумывался, как преподнесу её своей семье, - теперь
я был уверен в силе предстоящей импровизации, - ведь заранее ничего не угадаешь. "Главное, дождаться правильного момента", - решил я, не ведая, какой "сюрприз" приготовила моя собственная жена...
Она выбежала мне настречу, сияя от восторга, и прежде, чем я успел что-то сказать, срезала меня, словно пулемётной очередью:
- Ты можешь меня поздравить, милый! Сегодня меня назначили начальником особого отдела по борьбе с письменностью! Свято место пусто не бывает, правда, ведь, милый!, - она произносила это, брызгая своей бесконечной радостью, как кислотой на мою почву, и та или уплывала, или действительно расстворяпась под ногами. Всё кончено! Теперь было не важно ради чего она добилась этого, возможно, лишь ради того чтобы доказать себе что-то, какой-то ничтожный пустяк, способный теперь всё уничтожить, стереть всё прошлое, а главное, всё, всё наше будущее! Мои руки ослабели и безвольно разжались. Беззащитная книга в синем, как глаза нашей дочери, спящей в соседней комнате, переплёте, выпала на поп. Книга была мертва. Я поднял её как убитую птицу, а Марина, увлечённая своей игрой, осторожно, с восторгом хищника подкралась ко мне. Я был уже мёртв, как были мертвы мои дети - эти, так мало прожившие строчки... глаза
п оначалу скользнули по ним, как бы задав им направление для бегства, но поздно! Марина уже сжимала мою безжизненную руку, глаза её горели и по ним можно было сказать: "Она сделает своё дело безупречно!"

1997-2000 годы.