ПЕСОЧНЫЕ ЧАСЫ
 
1

Хорошо начинать книгу талантливым перебором кристальных мыслей, родившихся в результате дерзких сопоставлений. Хорошо излагать их языком исполинского гения, ни разу не впадавшего в безвкусицу, ни разу не резанувшего ни одного искушённого уха моего любезного предтечи. Да, именно — "предтечи", ибо нет читателя в настоящем времени, и едва ли возникнет он в будущем, следовательно, стану, как и прежде, писать для того, кто был до меня, для того, кто завещал мне сокровища мировых библиотек, и пусть не утруждает себя бесполезным трудом потомок...

Здесь был мой рай. И раненые сосны Бежали прочь от финского залива
По крышам дач, сквозь праздники, к шоссе...
Я понимал их хвойные намёки, И рисовал сангиной удаленье Кривых стволов, и спрашивал тебя: "Уже пи ты всё это тоже видишь?" И мой вопрос стеклянным колпаком
Вдруг накрывал вокруг тебя пространство,
И ты, как время, тихо утекала
В песочную воронку под тобой,
И впрямь уподобляясь неуклюжей Любви часов и точности моей...
И после твоего исчезновенья
Я долго не решался повернуться, Чтоб видеть, как укладывает солнце Само себя в подкрашенную воду, Я видел лишь сиреневые вспышки На соснах, возвратившихся к заливу, И тень свою, бегущую назад...

2

Однако, как легко, свободно пишется мне! То ли в силу неведомых мне, и потому от меня не зависящих, причин то ли в самом деле, мощность моего продуктивного гениального воображения имеет такой колоссальный эффект, и образы, обычно беспомощные у дерзнувших сверкнуть пером на литературном поприще самоубийц, так убедительно создаются мной, что действительно "бегают за" тенями моих великих учителей? Я думаю, и то и другое вкупe.

Я в дом входил, когда ночное небо
Ещё интересуется предметом И контуры его кладет на спину,
И тащит в ночь, как в тёмную нору Медведица затаскивает рыбу, И дразнит ею сонных медвежат... Не двигаясь, ты видела в камине Помимо пламени, грызущего бревно, Свою любовь, уставшую от мыслей, Свою любовь и больше ничего. Я приближался, ты же оставалась
Классической скульптурой у фонтана,
И огненные блики танцевали
На мраморном твоём аутодафе...

По-моему она физически не переносит идиотов, поэтому ей нужно бывать у меня. Ей кажется, что я чрезвычайно умён, а местами и благороден. Последнее она проверила какими-то своими способами, и я, прошедший её неопределённые тесты, продолжаю видеть в ней тождественное себе существо. Сначала она подала знаки своего присутствия путём вытеснения стеклянными пузырьками моих пластиковых бутылок, стоявших на кафельной попке в ванной, словно очередь, готовых к прыжку ныряльщиков... Потом постепенно перебрался её гардероб в чёрных пластиковых мешках. Безмерность моих возможностей позволила воздвигнуть довольно комфортабельный дом на берегу Финского залива (в том направлении работала тогда моя созидательная фантазия), и её редкие пожелания, совпадающие с моим неистребимым алканием, помогали совершенствовать наше жилище. Изредка она казалась мне плодом моего собственного воображения (как и многое другое!), но, когда я вдыхал её ароматы и шуршал полиэтиленом, притаившимся под ногами в шкафах, я знал - она здесь, она та белоснежная субстанция, что заменяет мне кокаин. Я любил её, и сильная музыка звучала при этом, разливая своё ажитато по всему нашему бытию. Впрочем, музыки она не слышала ,- кроме звуков была бесконечность чувств и образов, которым было суждено или не суждено реализоваться вокруг или внутри нас. Одним из таких неожиданно материализовавшихся предметов был автомобиль. Отчётливо помню, как в темноте нашей волшебной спальни вдруг заворочалось, заскрипело нечто огромное, будто бы рождённое непосредственно нами, словно выдавленное ею и мною, как маргиналии обнаруженные историком на полях моей книги. Мы гладили его обтекаемый капот, отшлифовывая обсуждаемую форму, но насчёт цвета таки не договорились, потому автомобиль остался "неопределённой" расцветки. Мы много путешествовали на этом похожем на двуликого Януса моторе, и лица наши приобрели лиловый оттенок, контрастирующий с соломенными волосами, отражающимися в трёх зеркалах одновременно. Дороги были прекрасным образцом наших "договорившихся" между собой мыслей. Только что придуманные, они неуместно взмывали в небо или свергались на дно, нередко попадающиеся на пути нашего вояжа. Одно условнее другого. Помнится, что на небо было смотреть несколько приятнее, тем более, что мы почти лежали на спинах... Жаль, что не положил вовремя эти путешествия на бумагу и не сохранил в компьютере,-приходится напрягать память.

3

Бывало так, что ей надоедали дома, дворцы, машины, фонари, Собаки, кошки, птицы, пауки... Она не выносила появленья
Видений, звуков, красок, пустоты. Её безумно раздражали книги, Квитанции, одежда, номера.
Разбросанные ею украшенья
Я собирал, и в жестяной коробке Сливались оникс, малахит, янтарь. Она не подходила к телефону, Пыль не стирала, била зеркала,
Не шла на кухню приготовить ужин, Не пела песен, не пускалась в пляс...

Мне становилось не до своей гениальной писанины. Я с ужасом смотрел на осколки, руины, остатки. Что-то вотще пытался склеить, собрать или оживить. Мои смешные попытки забавляли её, словно я восстанавливал прошлое. Окончательно выбившись из сип, я уходил из дома под предлогом каких-то несуществующих дел, и плёлся по умирающим улицам, проникаясь к себе безотчётной жалостью, и чувствовал её ржавый налёт на себе не без удовольствия. Удивительно, с какой скоростью женщина может всё разрушить! Она, как минёр, знает наверняка, под какие опоры нужно положить взрывчатку, знает сколько...
Я пил кофе у бензоколонки, разговаривал с какими-то пресными, связанными неясными узами людьми, расхваливая их машины ( такие реальные, несравнимые с нашей ). После знакомства кофе, чай или "сода" выливались молниеносно, догорали мои комплименты. Я сидел не на той скамейке, как престарелый отшельник, окружённый няньками и детьми, замешивающими пыльное тесто песочниц. Но никто не обращал внимания на то, что я пришёл сюда пешком, - захлопываясь в своих автомобилях, новые знакомые уезжали в небытиё. Я оставался один, вместо забытых совочков и формочек рядом лежали бейсбольные кепки и бумажные пакеты, заглянуть в которые я не решался никогда...

Она чертила в воздухе окружность, Туда вплывали комнаты и звуки,
Как в пылесос - незримые песчинки,
Но я был неподвижен, неподьёмен...
Вот если бы она внутри себя Устроила какую-нибудь тягу, Я б оторвался мигом от всего, Что делает меня теперь тяжёлым,
Что связывает с этим глупым миром: От книг, от слов, от времени, от снов, От мыслей, от таланта, от ума,
И в ней бы циркулировал, покуда Она была жива... Я был быв ней...

Я думал, в этом городе нет стен,-Дома стоят прозрачным полукругом
И охраняют собственную зыбкость, Разбавленную призрачным шуршаньем Деревьев, прибегающих из парков Лишь для того, чтоб каменная площадь Увидела живое продопженье Окружности своей и перестала Играть ту роль, что дал ей человек... Я думал, в этом городе нет смысла Писать стихи, я рифмовал цвета, Я рифмовал тела с их именами, Я рифмовал животных и людей... Я сделался известным и не знал,
Что делать мне с последствиями славы.
И был момент, когда я оказался В плену своих пустых произведений,
И ждал допроса, и хотел стереть Из памяти её простое имя... Я начал путаться, сбиваться, сомневаться, Мой почерк стал под стать моим словам, И мысли растекались, мысли гнили,-Одна была безумнее другой. Меня несло, я злился, повторялся, Я ставил в ряд немые запятые И сбоку рисовал сомненья знак... Я жёг листы, я жёг свою одежду, Увидев в ней подобие оковы, - Поэт в пальто, как лилия в чехле! Сойдитесь, линии, убавьте горизонты! Кукушка в панцире - две золушки в яйце. А там в кругу арбузное терпенье, Оно мешает принимать на веру Часы в снегу и ласточку в кино.

4

Я щурился, я паял в тёмный угол,
Откуда дул опасности сквозняк,
Я в кровь разбил коричневую лапу, И много в зоб набилось шелухи. Я падал на пол, выл, как подобает Затравленному зверю, я и был Отчасти то пи зверем, то пи птицей, Ведь шёлковые крылья волочились 3a мной по полу в серое окно. Она не появлялась, зов мой стал
Теперь совсем напоминать сирену,
И я бежали завывал в ночи,
И спышалась сирена: Ира-Ира!

Хочу представить дом на берегу Финского залива, озвучить шелестом камышей, насытить далёкими родными запахами. Ничего не выходит. Словно что-то перевернулось, и я не могу
в спомнить где и когда. Сознание носится по поверхности Земли, ощупью изучая малейшие песчинки и колоссальные сооружения. Все живые существа на месте: зарождающиеся; воспитывающиеся; получающие превосходное, не по средствам образование; идущие на работу; бесцельно дефилирующие в неопределённом направлении; направляющие ступы к Голгофе; марширующие под звуки полковых оркестров; семенящие за своими родителями; шествующие по проспектам и авеню; ползущие по безлюдным переулкам; прущиеся на стадионы; изнемогающие от жепанья; совокупляющиеся; анализирующие вчерашний половой акт; трахающиеся во все щели; познающие друг друга; ебущиеся co страшной силой; отдающиеся; овладевающие; ответившие согласием; ничего не имеющие против; разделяющие мнение партнёра; дающие; отнимающие; пыхтящие; сопящие; свистящие; улетающие; отъезжающие; заводящиеся от собственного стона; ловящие кайф; торчащие; тащащиеся, как хуи по песку; получающие удовольствие; охуевающие; упивающиеся негой, переходящей в блаженство; извращённые; сомнительные; лишённые чувства юмора; прикопьщики; стебки; подьёбщики; инфантильные; фригидные; импотентные; страдающие от полового бессилия; положившие или забившие на всё хуй; накрывающиеся пиздой; обдолбанные; спивающиеся; стоящие на рогах; скуривающиеся; дотянувшие до преклонного возраста; откидывающие коньки; ставящие кеды в угол; бесстрашные; дерзкие; наглые; хамоватые; глупые; найденные в помойках; ёбнутые на всю голову; психопаты; слегка повёрнутые; поехавшие крышей; убогие; контуженные; задвинутые; пиздатые; умораздробпяющие; продвинутые; гениальные; каких сотни; дюжинные; рядовые; не хватавшие с неба звёзд; заурядные; средние; обыкновенные и совсем неприметные... Все здесь, все назойливые, бесполезные, душные, все... а
тебя нет! И я не ошибся, — я всматривался во все эти лица, я искал твоё. Я отлично помню его черты; линию твоего тела я могу начертить с закрытыми глазами... Ты мой любимый цвет, мой любимый размер, мой любимый сюжет...

Есть время суток, при котором все Предметы получают сходство,
И шум от них сливается в протяжный Один гудок. Да, скрип больного лифта Сливается с космического трелью Невидимой пичуги, что поймала
Себя в садок кустарника... Есть время, Когда всё можно изменить, поправить, Когда надежда управляет действом, Когда нет смысла думать, сколько стоит Отдельный шаг. Вам кажется, что я Заговорил о риске, о безумьи...
Возможно, так, но в это время риск Никак не связан c символом потери, — Наоборот, всё призвано на поиск,
Всё создаёт условия — вперёд!
И здесь, в пересечении условий
С причудами, с реальностью, с тобой, Вдруг что-то начинает шевелиться,
И медленно вращаясь, исчезает, Теряя смысл... С блаженством я смотрю На эти исчезающие стены,
На пыльные законы, на цвета, Гармонии, бессмысленные звуки.
Я рад, что я приблизил нашу встречу
И ухожу в другое измеренье, Где есть твой свет, и можно всё сначала Начать с тобой... С тобой! С тобой! С тобой!

16 декабря 1999 года.