ПРИРОДНЫЕ ДАННЫЕ
  1

А) Дженифер вошла в бар, когда тот был уже набит битком. Окинув взглядом всё помещение, разочарованно приблизилась к стойке, и, улыбнувшись бартендеру, заказала неизменную выпивку. Кретин с зализанными гелем волосами с ловкостью фокусника смешал содержимое двух бутылок в долгожданном бокале и установил перед завсегдашней посетительницей. Для неё он был, пожалуй, единственным мужчиной, с кем она чувствовала себя спокойно, — он был геем. Он с едва уловимым любопытством следил за её туалетами, и теперь при каждой возможности впитывал это сладкое сочетание её пышной шубы и тонкого, полупрозрачного облегающего платья. Откуда ей было знать, что такие естественные для неё манеры будут воспроизведены с виртуозной точностью кем-то посторонним в ночном клубе, в другой жизни. Когда он суетился за стойкой бара, учтиво принимая чаевые или разливая коньяк, никому бы и в голову не пришло, что неудобный костюм вскоре заменит такое вот чёрное просвечивающее платье, и тонкие бретельки пересекут восковые, начинающие отсчёт желания, плечи. Для него единственного не существовало вульгарности её одежды, её нарочитые движения и ужимки так утрированы лишь для того, чтобы ему было легче сделать свою копию. Губы слегка шевелятся, посасывая несуществующий леденец; чуткие, подвижные ноздри (самое удачное в его исполнении); тонкие, неповторимые лисьи брови... Сейчас она избавится от шубы, и можно будет начать урок по пластике рук.
В зеркале за батареей бутылок видны почти все сидящие за стойкой: полный самодовольный урод с приспущенной петлёй галстука на шее (с каким наслаждением рванула бы сейчас эту петлю или пырнула ножом в выползающий из брюк коровьей лепёшкой живот!); престарелый, отставший со своей модой на тысячу лет прилипучий адвокат (послала бы так далеко, что никогда б не вернулся!); подтянутый, с омерзительным, впаянным в тупую морду, оскалом дегенерат (стреляла бы до последнего патрона, как в кино, как Шерон Стоун!)... Ей надоело смотреть за плечо бармена, и она, уставившись в ледовитый океан своего бокала, стала, как Титаник погружаться на дно своих, ни с кем никогда неразделённых, мыслей. Вроде бы её последнее дело прошло удачно, похоже, что тот простофиля из отеля казино не вызвал полицию и вообще не предпринял попыток к розыску... Молодец, его, пожалуй, можно и простить за обмякшие барахтания в гостиничной, скрипучей постели. Вот если бы ни его отполированная плешь... Бог с ним! Его двадцать пять тысяч сейчас, разумеется, важнее, но Франции в целом не спасут. Нужен новый, менее рискованный ход, нужен клиент посолиднее. Голоса вокруг оживились, музыка едва пробуравливала сквозь них свой настойчивый бас. Произошло всплытие Титаника. Она улыбнулась кому-то в ответ и сделала последний глоток.
Выйдя за дверь она втянула дым сигареты и морозное напоминание февраля. Выпустив бесформенное облако в пышный мех воротника, направилась к авеню, где точным движением, в одну секунду остановит такси и умчится прочь.
В) — Простите, мисс! Если вы позволите, я подвезу Вас.
А) Она обернулась на голос, который где-то в подсознании мгновенно понравился ей. На вид ему пет тридцать пять, наверное принял её за шлюху, как почти все в Нью-Йорке...
— Может нам окажется не по пути?!
В) — Я почему-то смею полагать, что Ваш путь непременно совпадёт с моим... Итак, куда прикажете
отвезти...
А) — Я остановилась в отеле...
В) — Вот и отлично! Ресторан там нормальный?
А) — Сносный
В) — Отлично! Машина в гараже через дорогу, — прошу вот сюда, — без неё, Вы, знаете, будет тяжело доехать...
А) — Чувство юмора?! Понимаю, понимаю!
В) Он смутился, но, глядя в её обвораживающие черты лица, подхватил нить навязанного ему тона и в том же духе произвёл несколько шуток, завуалировав их паром. Она тронулась за ним нерешительно, словно продолжая раздумывать, но его речь отвлекла её от мыслей, и она уверенно вошла в залитый светом ангар. Крошечный мексиканец подкатил к ним последнюю модель Mercedes, и галантная пара умчалась прочь.

2

В) Каждый раз, когда ему удаётся так быстро овладеть женщиной, к нему возвращается чувство собственного достоинства, и он забывает прошлые неудачи. Хорошо, что уговорил её направиться к нему, а не в гостиницу, ведь уже почти подъезжали к Плазе, и там бы он, лишённый своих стен, своей крепости, потерял бы её, возможно, навсегда. Дом, даже если и не совсем устраивает его своей напыщенностью, чрезмерной наследственной роскошью, всё же имеет места, где можно быть самим собой, сторожит уголки, где можно продемонстрировать свои лучшие качества. Ей, кажется, наплевать на его библиотеку, на все его альбомы по искусству, на живопись всех эпох и народов...
А) Он собирает книги и, не читая, ставит в ряд, чтобы росла пёстрая массивная стена, которая и является его "слабым местом". Здесь есть над чем поработать. Но главное — не переборщить, а вдруг он прочитал все эти книги и ему станет скучно с ней, когда откроется её некомпетентность (нельзя же допустить слово "невежество"!). Нужно быть поосторожней, — использовать "природные данные", "женское оружие" и тому подобное. Похоже, клиент — что надо! Кто бы подумал, что в барах бывают такие вот...
В) Конечно, он не станет утруждать её своей живописью, ведь это совсем необязательно каждому разбираться в ней, да и, по сути говоря, и он-то во многом сомневается, например, Поллок... Надо бы уделить внимание Дженифер, но Поллок, Поллок,..
А) Он не безобразен, и руки у него особенные... Какие-то забытые ощущения. Огромная спальня, огромная кровать. Вот если бы просыпаться здесь каждое утро... Но тот, кто лежит теперь на железной койке в публичном госпитале, шевелит губами, и страшные стенания доносятся до этого роскошного дома, до этой спальни, до ушей, до сознания Дженифер. Она не предаст своего Марка, свою наркоманскую любовь, она сделает всё, чтобы продлить ей жизнь... Доктор сказал, семьдесят тысяч. А тут сотни и сотни тысяч на какие-то книжки...
Она знает прекрасно (и тут её не проведёшь!), что искусство — это нечто пустое, напрасное, иногда мистически, так нелогично связанное с деньгами. Кажется, тот самый случай. В) Она очень красива и сделана к тому же безупречно, он вовек не отпускал бы её бёдер, чувствуя, как виляет её миниатюрный зад. Но чем-то она озабочена, наверное, думает о чём-то своём, посередине чего он соблазнил её. Ей нужно время привыкнуть, и он даст ей времени сколько угодно, теперь он может ждать целую вечность.
А) — У тебя шикарный дом, — говорит она с равнодушием, пытаясь сравнять его миллионерское жилище со всеми лачугами на свете.
В) — Это дом моих родителей, они...
А) О-о-о! Как она попала. Всё ясно: оплаченная квартирка где-нибудь в среднем Манхаттане плюс триста долларов на кино и китайский ресторан... Но какая-то связь всё же есть, есть надежда...
— 0-очень мило! Когда же они вернутся? Наверное, после выходных?
В) И хотя его давно уже не трогает отсутствие родителей, ибо всё, что можно было наполнить ими, он уже наполнил, и его необыкновенное сказочное детство утекло навсегда в крошечную кладовочку под сердцем, где он будет хранить его вместе с восторженной мамой и строгим папой до конца своих дней,— он произнёс тяжело вздохнув:
— Они никогда не вернутся, они разбились при авиакатастрофе пару лет назад...
У него не вышло присущее ответу страдание, и она может решить, что он такой бессердечный и чёрствый, но ...
А) — Прости, я не знала, я очень сожалею!
Да, да, есть надежда! Она всё же должна побольше доверять своей интуиции. И очень хорошо, что отдалась почти сразу, — видимо, он не из тех, кто долго чего-то добивается. С) Они лежат, прижавшись друг к другу, и кажется, что думают об одном, но, как это случается у малознакомых любовников, у них ещё нет ничего общего, кроме ощущений, а их-то труднее всего переложить на бумагу. Сейчас, пока рано, воспроизводить всё, что они говорят, лучше описать комнату, дом или весь город, в котором зарождается наша история. Ведь, как и ко всем неодушевлённым предметам, нам следует подходить к ним самим, а люди рано или поздно подойдут к нам, заговорят с нами, войдут в нас, растворятся в нас. Ездим же мы в Париж или Рим, а Ромул и Рэм навещают нас сами, и любезно привозят стеклянные безделушки, пряча их для сохранности между рубашками в своих кожаных чемоданах...
Она, действительно, "хорошо сделана", может, разве что выражение лица несколько вульгарное, но это сейчас не имеет никакого значения, тем более, что он-то этого не замечает, его ладонь скользит по её намагниченному телу, и приятная, сладкая усталость чуть теребит его сознание. Единственное, что уже не скрыть от него — это её лёгкую, почти не мешающую в эту минуту, нервозность, свойственную, впрочем, многим женщинам. Теперь я вижу, что они оба как-то странно смотрятся в этом доме, в нефе огромной спальни, на безразмерной постели. Дженифер считает колонны, — их не то шесть, не то семь, — с такого ракурса не видно.
В) Интересно, настоящие это груди или силиконовые? Потом он найдёт подходящий момент и спросит. Ей пойдёт другая одежда... У какого же дизайнера он видел нечто подобное, нечто связанное с его воображением? Такая залитая зеленоватым светом витрина... И стрижка... Куда же с ней выйдешь, с такой головой? Она что, сама не видит себя в зеркало? Мне нужно время! Мне нужно много времени! С) Нет ничего лучше позднего завтрака, завтрака в пять вечера! Тем более, если это суши! Они оба оказались любителями суши. Провалявшись почти весь день в постели, они понемногу осваивали неотвратимую и, похоже, не такую уж безобразную, как могло бы показаться после столь сверхъестественного секса, реальность. Она ела руками, торопливо обмакивая суши в соевый соус, в котором ещё не совсем растворилась васаби.
А) Она так давно не ела суши... Сколько же времени прошло? Целая жизнь! Жизнь... Какая-то нелепая, не подходящая ей жизнь, И весь круг знакомых с самого начала, такой неправильный, совсем, совсем не тот. А раньше... вечные скандалы в семье, вечно пьяный отец, Бог весь что себе позволявший... она была такая маленькая, и ей всегда хотелось иметь ту одну куклу, — ощущение от её крошечного волшебного платьица осталось в детских руках навсегда...
В) — Что с тобой? Я сделал что-то не так?
А) — Нет... Это сейчас пройдёт! Это бывает ... бывает редко.
Ей было уютно в кольце его рук, — в них надёжно, в них, как нигде, никогда...
С) Он обнял её, и горячие слёзы прыгнули ему на грудь, жадно впитываясь в рубашку. Потом они бесконечно долго сидели, не меняя поз, и ему вспомнилась одна филадельфийская скульптура Родена. Он гладил её золотистые волосы, привыкая к её стрижке, к её запаху, к её непонятному горю, бежавшему столько лет, и вот наконец уткнувшемуся в него. Эти золотистые волосы напомнили мне недавний телефонный разговор. Один мой близкий человек рассказывал о своём сыне: представь, тут он нарисовал девочку с огромной головой и жёлтыми пышными косами, и на вопрос: "Кто это?", он воскликнул с недоумением: "Это же ты, мама!". Они подошли к зеркалу, и шестилетний мальчик, глядя в отражение на кучерявую брюнетку, спокойно и убедительно произнёс: "У любимой женщины волосы всегда золотые!".

3

С) Он отвёз её в отель, как мог пытался продлить поцелуй, как мог уговаривал подняться к ней в номер. Но она устала, да и он тоже. Побыть наедине с самим собой — это то, что сейчас нужно. Несколько телефонных звонков, которые ещё не поздно совершить. Вдвоём, со стороны они выглядят довольно эффектно. Она аккуратно записала его номер, — наверняка вскоре позвонит, позвонит, как и договорились через пару дней. Он дождался, пока она поднимется по ступеням, знакомо виляя бедрами и раскачивая подолом своей безликой шубы. Подъехавший сзади лимузин нетерпеливо просигналил, спугнув оцепеневший Mercedes.
А) Она прошла мимо швейцара, учтиво улыбнулась неведомой ей улыбкой, и, пройдя через суету гостиничного холла, вышла через дальнюю дверь на угол пятьдесят девятой улицы. Как всякий долго не видевший Нью-Йорка, она радовалась чему-то смутно поднимающемуся внутри, и таинственная улыбка растягивала её губы, Нужно зайти в бар и всё обдумать, — впереди свет удачи, всё ведёт на него. Томас совсем не похож на человека с Истсайда, — он молод и симпатичен, он понимает её, словно они знакомы всю жизнь. Вот если бы Марк хоть на один миг стал таким... Чёрт! Причём тут это! Какая она дура, что сравнивает их! Как это в голову пришло? Естественно, Марк это совсем другое дело! Марк всегда тоже по-своему заботился о ней, он добывал кокаин... Кокаин! Надо бы поскорее попасть в бар... В) Он отъехал совсем недалеко, — ещё можно вернуться. В отеле наверняка будет несложно найти её по описанию, ведь она всего лишь пять минут назад прошла мимо метрдотеля. Без неё стало как-то пусто. Дженифер! Дженифер! Он развернулся и поехал в обратном направлении к огням Плазы, но едва поравнялся с парадным входом, вспомнил про парковку, про звонки, про оставшееся для бизнеса время.
Он вернулся домой, и образ Дженифер дискретно возникал в его сознании, не отвлекая ни от разговоров, ни от телевизора, ни от мыслей. Она не может не позвонить ему. Через пару дней они опять увидятся. Он восстановит силы и устроит ей настоящий праздник в постели. Друзьям пока ни слова!
Пусть их отношения окрепнут, а то этот самонадеянный Джон ещё вдруг запудрит ей мозги и всё закончится непредсказуемо. Пусть позавидуют в своё время. Она не может не позвонить!
А) Мерзкий дилер! У такого наркотики покупать противно, а думает о себе, как о Боге! Ублюдок! Ди-джей здесь правильный. Музыка слышна даже в туалете. Кроме Дженифер, перед зеркалом ещё несколько взмокших девчонок, все прилично размалёваны, но её роспись тоже сойдёт. Для кого тут выпендриваться? Он будет ждать, как миленький. Он и есть миленький! Смешная разглядывает кольцо на своём языке, можно только вообразить её тело, — поролон от пирсинга... Наконец-то кабинка свободна! Что она там делала целую вечность? Совсем уже отъехала, прошла мимо, словно не видя Дженифер в упор. Пусть поцелует мою жопу со своей кислотой! Эй, Сука! Поосторожнее!
Какой урод сделал эти двери, — они же не закрываются, не держаться же их всё время!? Она задрала платье, кое-как стащила колготки с трусами и уселась на покосившийся стульчак, и, посмотрев на вертлявого трансвестита через огромную щель в двери, наклонилась к кокаину. Под журчание жиденькой струйки она втянула носом белую пудру. Ей стало легче, и мысли поднялись над ней и закружились в воздухе, делая её безразличной. Она почти слилась с облупившейся синевой железной загородки, которую и дверью назвать смешно. Музыка стала высверливать в ней огромную дыру, — диаметр от живота до горла. Скользкий червяк всё вращается у зеркала, а яйца всё равно мешают ему... Впрочем, ещё ничего получился, хоть рожа смазливая... Парик смешной какой-то... Вот стрелка на колготках... Ровно! Всё говно!
Она вышла из клуба и, пройдя несколько блоков, села на ступеньки частного дома и, неслышно напевая, закурила. К ней бесконечно подваливал застенчивый осёл и предлагал наркотики на выбор. Что она дура, покупать у таких!? Сколько ж можно спрашивать? Ясно ведь сказано... Ну, если ещё один раз подойдёт можно и поговорить, может, сторгуемся.., Идёт, идёт, дуралей... и ступеньки качаются.
С) Два дня пронеслись, словно их провели на шоссе в машине Тома. Сразу было ясно, что Дженифер никуда не денется, она позвонила около трёх часов. Том, как, мальчишка бегал по прибранному дому, прощая её за лёгкую утреннюю пытку ожиданием и неизвестностью. Я успел подправить рукопись и проставить недостающие запятые, и сам уже не мог дождаться продолжения истории.
В) — Я рад видеть тебя! Проходи, позволь принять твоё пальто?! Ты выглядишь сегодня так шикарно. У тебя что, праздник?
А) — Ты мой праздник!, — ответила она освобождаясь от только что купленного пальто. Дорогое, но скоро ведь всё окупится. Вроде бы оценил приобретение. Платье тоже из того же магазина, — её его мнение по поводу платья не интересует, — оно безупречно, подчёркнуто всё, что следует. У неё уже было такое... Ну, такого же типа. Она была в нём моложе на десять лет, только ходить было особенно некуда... Марк его разрезал ножом, из ревности. Сама виновата: всё носилась с ним, как курица с яйцом... Да к тому же полоса была тяжёлая, а тут ещё платье это дарит один пижон... Объявился через тысячу лет... Явился не запылился! Марку было больно даже смотреть на него... Но платье всё же мог бы оставить в покое, при чём тут вообще платье? Сам таких никогда не дарил. Тут она вспомнила, как донашивала его старинный свитер, а Марк всё старался его заполучить обратно, хотя у самого было таких два или три. Один сгорел, правда, от его же сигареты... Вот он кричал... Нужно всё делать осторожно и побыстрее. Кто знает, сколько дней ему осталось...
В) —Слушай, я думал, что уже не дотяну до нашей встречи, черепахи ползают быстрее, чем часы без тебя! Наконец-то! Иди ко мне! Ты проголодалась? Закажем чего-нибудь, или ты хочешь пройтись в ресторан?
А) — Мне всё равно, но дай мне чуть-чуть передохнуть.
Она с утра обегала столько магазинов, потом салон... Тяжело, тяжело найти правильную вещь. Магазины как пустые, хоть и набиты тряпками. В) —Конечно! Сейчас мы первым делом отдохнём...
Он подхватил её на руки и потащил в одну из своих пещер, нежно глядя на неё и целуя. Теперь он не отпустит её никогда. Ещё пять ступенек и они у цели. Да, можно в эту комнату, здесь такое романтическое освещение. Она выглядит лучше, чем прежде. Он хочет её как безумный. Податливая застёжка — подстать хозяйке... Добраться до её тела самым коротким путём. Хорошо, что у них такое притяжение! Она так правильно движется ему навстречу, так правильно помогает избавиться от штанов. Его член уже наготове, он ждёт... Она уже горячо дышит, и как бы невзначай опускает руку, проверяя готовность. Стащить последние тягучие тонкие слои, разделяющие их. Её стройные ноги в этих местах почти съедобны... Всё покрыть поцелуями, тронуть губами её влагалище, коснуться натяжения бархатного живота, всё выше к трепещущим грудям... Перед ними заминка: какому соску отдать предпочтение, губы сами скользят к левому, он вырастает ласкаемый губами. Правым уже занимаются кончики пальцев. Вот, наконец, её рука находит его возбуждённый член и проталкивает в свои недра, навстречу единственному в мире ритму...
А) — Ах, Том! Том, милый! Ещё! Ещё! Не останавливайся! Да! Да! Да-а-а! У-у!

4

С) За ту неделю, что они провели вместе почти, ничего не произошло, не считая некоторых маловажных визитов, говорить о которых — не ценить ваше время. На мой взгляд, только Джон достоин пары слов, пары — не больше. Да и то, если подумать, ничего интересного не было. Пришёл, растёкся, словно увидел женщину в первый раз... Если бы Дженифер умела смущаться, то она умерла бы от смущения. Таким Том ещё своего друга не знал, а Дженифер была так мила. Она не отходила от Тома, словно боясь оставить хотя бы крошечный зазор между ними. Но разве с такой женщиной может что-нибудь постороннее вклиниться между ними, разве что-нибудь может нарушить эту скульптуру Родена?!
Ей очень понравились рисунки Тома, в них он по особенному, как бы с другой стороны обнажился перед ней. Такие робкие линии, они невольно поставили его на колени и держат в таком виде до сих пор. Ну, зачем он всё ей показывает, мой коленопреклонённый герой? С такой открытостью, мы, пожалуй, быстро доберёмся до финала. А мне, по правде говоря, только того и надо!
А) Целая неделя — коту под хвост! Он наполняет свой бумажник наличностью неизвестно когда и где. Каждый вечер, пока Том размывался в ванной, вычитая те случаи, когда они мылись вместе, она вытряхивала содержимое его бумажника на кровать, но ничего существенного там не находила, хотя наутро он таскал её по магазинам, наряжал, словно куклу, тратил безумные деньги. Где же он их берёт? Чёрт бы его побрал! Даже зла не хватает! Она чувствует себя полной идиоткой. Сама неоднократно пыталась обнаружить это осиное гнездо, но всякий раз её медвежий нюх не срабатывал. Она должна это сделать! Должна добыть деньги. Любой ценой! Пусть ценой её искалеченной жизни, пусть ценой её любви, ведь она и сама боится признаться себе в том, что любит Тома. С Томом ей было бы хорошо всегда, везде... Том это — конец скитаниям, страданиям и мучениям, преследующим её по жизни. Предать умирающего Марка! Нет, на это она не способна! Но не поздно ли об этом говорить теперь, теперь, когда она уже восемь дней только тем и занимается, что изменяет ему? Нет это, разумеется, только секс, только жертва ради его спасения... Только секс! Нет она не изменит ему никогда! Бедный Марк! О, милый Том! Сделай же что-нибудь, о бессильный Том! Поверни её упирающиеся, глупые мысли, избавь их от этого страшного оружия, нацеленного на них! Сделай же что-нибудь! Сволочь! Проснись!
В) — А-а! Ты что-то сказала?
А) — Нет, тебе показалось, милый, спи!
Она приподнимает выпростанную поверх брюк рубашку и горячей ладонью пробирается по его телу к ощущению его плеч. Он уже не уснёт, теперь его можно мучить с новой силой. Взять от него всё, выжать всё до капли. Сволочь! Какая у него необыкновенная рука. Она машинально берёт её и засовывает под блузку, где томятся груди.
В) — Если ты думаешь, что теперь я смогу уснуть, то ты ошибаешься!
Он уже снова во власти этого ритма, а руки самостоятельно ищут её бёдра и сделанный по размеру его ладоней упругий зад...
С) Тут можно перепечатать конец третьей главы, плюс-минус некоторые нюансы, каждому, впрочем, знакомые. Я даже уже не знаю, как продвигаться по сюжету из-за обилия сексуальных сцен, происходящих в одних и тех же условиях, с одними и теми же персонажами. Глядя на них, и сам возбудишься, как будто и не автор, а профессиональный подсмотрщик. Когда же они, наконец, угомонятся?! Впрочем, мне они не слишком и мешают, пусть трахаются себе на здоровье! Глядя на них, я даже в чём-то завидую им. Завидую ему. Ведь если теперь посмотреть на Дженифер, то она стала вполне продвинуто выглядеть, так, словно она и не вкусила всех "прелестей" жизни, а жила тут, в этом доме, всегда. И новая её стрижка тоже очень её облагородила. Спасибо Тому! Не знаю, как он уломал её пойти на это, она так тащилась от своих волос. Она сильно похорошела. О, Боже, о чём я говорю? Неужели я такой сноб, что уже даже не могу слова написать без этого дурацкого снобизма? Как я посмел выразиться: " она стала вполне продвинуто..." ? Что значит "стала"!? Признаться, она, как женщина, понравилась мне с самого начала, самого замысла, с самого имени! Дженифер! Да, я тоже хочу тебя! Я тоже люблю тебя! Я тоже могу спасти тебя! Услышь меня! Услышь, пока не поздно!
Ненавижу эту одностороннюю связь с литературными персонажами. Такое ощущение, что сидишь в аквариуме, кричишь, выбиваешься из сил, изнемогаешь от желания, а тебя игнорируют твои же герои, просто плюют на глухое стекло. Когда уже кто-нибудь изобретёт что-то наподобие ленты Мебиуса, чтобы автор мог полноценно общаться со своими творческими удачами и неудачами (по усмотрению обеих сторон)? А может, я уже сделал в этом направлении первые шаги, и мне стоит пройти по этой любопытной мысли до конца? Ведь я и стопроцентный автор, и прекрасный исполнитель! И чувства у меня вполне реальные, а что ещё нужно?
Много, слишком много сложных вопросов. Не хватает откровения отвечать на все в одной крошечной повести. А может я просто ревную мою Дженифер к этому бестолковому Тому, разбазаривающему наследственные деньги, и к Марку — амёбе обыкновенной, этой наглой твари, причинившей столько боли моей героине! Проникнуть бы в повесть лишь на один миг, похитить бы мою Дженифер... Но после Тома, после того, что он разложил перед ней, будет ли моя реальность нужна ей? Захочет ли она существовать в ней наравне с другими, реальными людьми, на правах моей любимой женщины? У меня портится настроение! Вернёмся скорее к сюжету!
А) Она едва жива. Он выбил из неё всю душу. Целый час не мог кончить! Настоящий подарок! Сволочь! Сволочь! Сволочь!
В) Он был близок к тому, чтобы потерять сознание. Она делает чудеса! Она его Богиня! И он устроит ей рай!
А) — Вау! Ты просто супермен какой-то! Где твой героический инструмент? Вот он! Дай я его поцелую!
Она сползает вниз по его вздымающемуся от частого дыхания животу, и её губы почти против воли поглощают бордовый шар его члена, который начинает слепо тыкаться в язык, в нёбо, в подсознание. Обмякший было член вырастает в её кулаке, увеличиваясь во много раз. Ей не хватает воздуху, слюна течёт по упругому стволу, по её собственным пальцам, они скользят всё быстрее. Его сознание уже мчится по телу, от самого мозга до пениса, оно уже брызжет из него, он мёртв. И она мертва, она остатками зренья задела появление его спермы, приблизила её появленье, дождалась её и умерла. Она не хочет возвращаться к жизни, — здесь её милая смерть! И Дженифер будет всегда, всегда мёртвой!
Всё, что ей нужно, это глоток вина. О кокаине здесь не может быть и речи, — слишком уж Томас правильный. Он курит сигары лишь в исключительных случаях, пьёт каплями французские вина, и не пьёт, а дегустирует: просто смех! И всё время роется в альбомах, которые приходят грудами по почте. Ей даже понравились некоторые из них, вот если бы ещё названия вспомнить! Одним словом, европейские древние художники, древнее, чем Америка! А на обложке портрет двойницы Дженифер, — те же глаза, брови, её же нос и губы, только причёска другая, почти скрытая под неким чепчиком... даже глаза того же цвета... Обложка-то цветная, а внутри чёрно-белые иллюстрации и сплошной текст, как дождь — Великий, обложной, дождь! Том что-то выписывает из книг, — имитирует у себя в тетради Великий дождь. У него хорошо получается, — есть терпение у человека! Но, в сущности, всё это — Великий Бред! И относиться к нему следует соответственно. Она всегда знала, что люди на это не живут, и Том не исключение, он живёт на средства, оставшиеся от его родителей-миллионеров. Теперь их только нужно найти. Ну что же, она готова поиграть в прятки! Она сосчитает до ста и начнёт водить. Она вновь и вновь пройдёт весь дом вдоль и поперёк — тихо сидите, господа президенты! Не двигайтесь, Вашингтоны, Линкольны и Джексоны, и, в особенности — Гранты!
С) Пока Дженифер изучала анатомию дома на Лексингтон авеню, в публичной больнице в страшных мучениях скончался её убогий любовник. Умерла причина её беспокойства, умерла её боль. Его свёрнутая на бок, застывшая челюсть, покрытая щетиной и пеной слюны, не достойна бумаги и нашего внимания...
в Родственников его обнаружить не удалось, и он как-то бесследно пропал, сгинул, как ему и давно уже полагалось. Только коптил нашу повесть. Но как подать знак из своего аквариума бедной Дженифер? Готовой на всё Дженифер...
В) От цифр в его голове началось легкое головокружение, он уже не мог смотреть в экран компьютера, но нужно было всё закончить к девяти часам... Осталось часа два, не больше. Скоро Дженифер вспомнит про него, прибежит со своим безумным желанием, расплёскивая свои и его чувства. Один диск готов...
А) Том сидит у себя, как мышонок,— щёлкает семечками клавиатуры, наверное, пытается скачать с Интернета всю информацию о Сикстинской мадонне. Немного скучно. Если она пройдётся по улице, например, до Центрального парка и обратно, ей, безусловно, станет полегче. Можно напялить что-нибудь выпендрёжное. В принципе, всё, что Том ей подарил за эти дни, подходит под это определение. У него очень развито чувство времени и стиля. Вообще он самый лучший, вместе со своим вонючим стилем! Мерзкий! В сердце с какой-то неожиданной стороны поднялась тревога: сегодня опять не пошла к Марку... Завтра, пожалуй, его надо навестить, да, завтра же она съездит в госпиталь, первым делом! Кожа очень мягкая и цвет потрясающий, какой-то необыкновенный! Такого пальто нет ни у кого! К нему очень подходит эта юбка-брюки... Как он это увидел? Ей бы в голову не пришло совместить! Может, к
Марку завтра ещё рано приходить, что она ему скажет? Добудет денег и уж тогда... тогда само собой разумеется!
Перед тем, как выйти, Дженифер покрутилась перед огромным зеркалом, смерила сначала презрительным, а затем нежным взглядом отражение, такое маленькое посреди пустоты, отороченной витиеватой резьбой. Всё же она и сама по себе — ничего! Шмотки — только шмотки. Но на неё, что ни надень, всё будет смотреться шикарно. Она расстегнула верхние пуговицы, обнажила пышную часть груди и с минуту любовалась налитыми прелестями своей удачной части тела. Если бы так можно было разгуливать по улицам! На самом деле — ничего неприличного,— сосок почти наполовину прикрыт кружевами лифчика. У неё очень красивые груди, и ноги длинные и стройные. Это, разумеется, надо беречь! Ноги лучше видны в зеркале наверху, вернётся, будет раздеваться — повторит ненасытное зрелище!
Она вышла из-под тёмно-синего тряпичного навеса и тут же разочарованно зажмурилась от упавших на лицо не то капель дождя, не то насыщенных водой снежинок. Мокрый, как тело моржа, асфальт. Утренний Range Rover напротив парадной, — тоже только что вылез из моря. Их Mercedes через Volvo, и отсюда прекрасно заметен. Том то оставляет его в гараже, то нет. Ему лень заморачиваться. Она бы не ленилась. Он уже предлагал ей ключи, и как-то даже заговорил о приобретении автомобиля для неё лично, — для удобства! Какое там, к чёрту, удобство? Куда ей ездить!? Том очень добродушный. Добродушный, но не наивный, — прячет деньги непонятно где! Вот зараза!
D) — Дженифер! Ты чего тут делаешь?
С) Девушка, за которой я наблюдаю от самого угла, поравнялась, наконец, с нашей героиней и, обрадовано узнав её, окликнула по имени. Я не преувеличу, если скажу, что в Нью-Йорке всегда встретишь кого надо и кого не надо. Вблизи девушка не была такой уж привлекательной, особенно рядом с Дженифер, которая оторвалась от мыслей и увидела перед собой давнюю подругу, — редчайшее, возможно, единственное оставшееся на земле свидетельство того времени, когда у неё ещё были подруги.
А) — Боже! Ты ли это, дорогая?! Глазам не верю! Мери! Не меняешься, просто, хоть ты сдохни!
Она кинулась в объятия, и оказалась в мокром кольце, пахнущем к тому же её собственными духами. Успела Мери заметить её прикид или нет? Успела! Успела!
D) — Так, что же ты тут делаешь?
Повторила свой глупый вопрос Мери, отмечая великолепие кожаного пальто подруги, которую не видела тысячу лет. А, собственно, что видеть-то её, скатывающуюся со своими наркотиками и дружками на дно...
А) — Я вот живу здесь! — Произнесла Дженифер, вместо того, чтобы сказать: "Вышла из гостей", И указала на дверь за спиной.
D) — Здесь? В этом доме?
Мери прогнулась назад и задрала голову, пытаясь оценить и без того явные достоинства особняка. В ближайшем окне, за портьерой, в тусклом свете с глухим безразличием мелькнул снобский, обрамлённый золоченой рамой интерьер. Непонятно даже, как и реагировать! Что за чушь!
— Ты замуж, что ли, выскочила?
А) — Нет ещё, но кто знает!
Кокетливо ответила оттаявшая Дженифер и пригласила Мери выпить по рюмочке чего-нибудь согревающего. Приятно ошарашить вот так кого-нибудь из старых... Проходя мимо машины, она зачем-то с плохо сыгранной небрежностью пропела: "Вот наш драндулет!"
D) Мери, слабо разбирающаяся в марках автомобилей, тем не менее знала, что такое Mercedes, ну может разве что номер 600 ей ничего не говорит... Но всё как-то неожиданно и странно, и совсем не вяжется с тем, что слышала она от кого-то совсем недавно про свою подругу. И поверить было очень просто, ведь их отношения прекратились лишь потому, что ...
С) Они отправились в сторону Мэдисон авеню в единственный в этом районе открытый ещё ресторан. Знаю это место! Там их и догоню!
В это время года я обычно одним из первых подхватываю простудные вирусы, и почти до самой весны перевожу тонны бумажных полотенец, салфеток и носовых платков. Сижу дома, как привязанный, курю, пишу. Природные описания скудны, они списаны с натуры Центрального парка: голые, перекрученные серые или чёрные фактурные стволы; повсюду, неясно для кого, загоны из реек и проволоки; огромные недорубленные лысины валунов, на которых изредка умудряются сидеть полоумные влюблённые, неспособные оценить результаты своего безумия по прошествии двух-трёх часов; озабоченные, очеловеченные донельзя, белки с подёргивающимися хвостами ходят, как маленькие пьяницы — на четвереньках, по комическим траекториям... Парк виден насквозь, лишён всех интриг своеобразной планировки. Его младший брат в Бостоне в феврале совсем уж несчастен, и несчастье белок там несравнимо с нью-йоркским... По кольцу, не взирая на слякоть и промозглую сонливость, бегают полуголые одержимые люди одного пола. Их стремление к совершенству обращает на себя внимание, и невольно начинаешь искать среди них хоть одного с нормальной фигурой, и так на протяжении всей прогулки, венцом которой было, есть и будет — разочарование.
Последняя сигарета на сегодня! Брошу, наверное, к миллениуму, благо осталось-то пару лет! Мне как раз будет сорок! Стараюсь курить поменьше, но как это сделать, если всё время пишешь?! Просто даже стыдно, но мысли без дыма не рождаются, представляю: вместо мозга в моей голове такого сморщенного старичка с курительной трубкой, — его почти заволокло дымом... Да, к 2000 году брошу обязательно! Кстати, в этом ресторане теперь запрещено курить. Благодаря старательному всемогущему Джулиани! Как до такого можно было дойти? Где же наша демократия? Кто голосует за таких мэров? Сейчас там сидят наши девушки и мучаются от желания закурить, вернёмся же к ним!
На белой скатерти уже появилось розовое пятно от вина, оно неприятно мозолит глаза одной из девушек, демонстрируя её неловкость. Подсаживается плохо говорящий по-английски, тошнотворный бруклинский эмигрант. Пока они его не пошлют, он будет вклиниваться в их беседу. Смешной фасон пиджака, нелепый галстук, блестящие остроносые ботинки — всё это одето по поводу вылазки его в "свет". Можно только догадываться, что носит он дома. Скорее бы уже отвязался, — не хочется перегружать книгу такими вот персонажами. Но, видимо, в Нью-Йорке без них теперь не обойтись! Подобные ему прописались уже в некоторых моих произведениях, чёрт бы побрал этот реализм!
Обе девушки тревожно смотрят на беднягу, который почти лёг между ними на стол и, посыпая солью скатерть, мелет что-то бессвязанное. Им удаётся понять, что с помощью соли можно оттереть любые пятна. Они любезно благодарят его за участие и переглядываются, растягивая губы. Мимика эта удобна,— гримаса тут же превращается в улыбку, и толстокожий парень опять ничего не понимает.
Дженифер, наконец-то не выдержав, просит оставить их в покое и перестать втирать соль в винное пятно. Он неохотно возвращается к стойке бара к своему приятелю и жалуется по-русски на примитивных американок, не принимающих его "европейскую натуру". Очевидно, что он не знаком с родной литературой, иначе знал бы о своём столетнем двойнике, описанным Щедриным. Теперь я вижу ясно: вся русская литература не имеет связи со своим народом, впрочем, как и творчество латино-американских писателей, смотрите на Кортасара! С русской литературой я познакомился в университете, и был, пожалуй, единственным, кто как-то приспособился к занудству и скуке прошлого века России. Хотя перевод есть перевод! Из "Я помню чудное мгновенье!" получается "I remember.wonderful moment!", — что ж тут скажешь!?
А) Этот омерзительный тип наконец-то откололся, и что-то ностальгическое и родное излучилось от Мери, действительно мало переменившейся с тех самых пор... С ней можно хоть по-человечески разговаривать! Она своя, она так участливо спрашивает обо всём, она всё может понять.
D) —- Где тебя так окромсали? Но, ты знаешь... повернись-ка, вот так! Нет-нет, вполне неплохо! Ты знаешь, очень неплохо! Ну-ну, рассказывай дальше, извини, я тебя перебила, просто эта стрижка...
А) — Да, вот и вся история!
D) — А что с Марком? Где он сейчас, ты его бросила?
А) Ах, зачем она про это заговорила?! Вихрь поднялся внутри Дженифер, настоящий вихрь!
— Что значит "бросила"?! Сейчас у нас очень большие неприятности, — Марк в больнице, у него... Как ты вообще можешь так...
D) — Извини, я совсем не хотела! Умоляю, успокойся!
А) — Всё в порядке...
D) — Просто я не понимаю... Что же Том? Ну, ты сказала...
А) — Да чего я сказала? Том оказался, действительно... но он тут не при чём. Марку необходима операция, очень дорогая операция... ну ты понимаешь...
D) — Разумеется!
Да, такие... не меняются. Даже жаль этого парня, — влип в историю! По её рассказам, он просто Бог! Хочется познакомиться с ним поскорее... Чем она хуже Дженифер? А) — Ну, вот, понимаешь, для этого всё и делается...
Почти против воли, поддавшись какому-то непонятному движению, она разоткровенничалась. А с кем ещё можно о таком по-настоящему поговорить? Мери совсем своя... И почему они так долго не общались!? Дженифер впервые открыла шлюзы своих мыслей, и они хлынули разрывающим душу потоком... У неё такие понимающие глаза...

5

D) На следующий вечер Мери собиралась в гости к своей неожиданно свалившейся на голову подруге. Она была возбуждена, — смущалась нового ощущения, и вновь продолжала рисовать в своём воображении красавца-миллионера, что вызывало новую волну возбуждения... Может, Том не так уж и симпатичен, как описывала Дженифер (что от неё ожидать?), и она зря изощряется перед зеркалом... Но Марк, если бы не был полнейшей свиньёй, чертовски привлекателен, чем-то похож на молодого Алена Делона... Умеют же такие устраиваться!
Зря она не внимала ежедневному внутреннему призыву "сбросить немного веса!", сейчас бы это было очень в тему. Но и так, конечно, сойдёт, — некоторые мужики даже любят, когда в женщине есть чуть-чуть полноты. И потом, когда она худеет, ей кажется, что у неё заметно уменьшается грудь, а это совершенно недопустимо! Конечно, сидячая работа и бесплатные ланчи... Глаза у неё правильные, с блеском, да и не дура она, — любой это оценит...
С) Сцена на кухонном столе требует отдельной главы, но я не мог разорваться между своими расплодившимися героями, — литературным достоянием будет самый конец, когда едва успевшие кончить любовники с хохотом заметались по дому, переключившемуся с тревоги звериного соития на пронзительный дребезжащий звонок, звук которого уже двадцать лет собирались изменить обитатели. Теперь никому до него нет дела.
А) Мери проявила неуместную пунктуальность, и явилась разодетая, как модель. Такого прикида никто не ожидал. Если бы всегда следила за собой, имела бы больше шансов, — наверняка до сих пор так одна и тусуется, А может и нет. Вот странно — вчера полночи проговорили, а это осталось невыясненным... О чём же они говорили столько часов? Ведь казалось, что о таком важном, о таком...
— Ну проходи, раздевайся же! Выглядишь потрясающе!
Том давно расспрашивал её о подругах, а что может быть лучше этого вот "домашнего чучела"?!
D) — Да брось ты! Устаю как собака на этой дурацкой работе, знаешь, с девяти до пяти...
Дженифер, пожалуй, последний человек на планете, кому это понятно, и вообще надо поменьше болтать о своём, ведь у них ничего общего... Ну сказала, так сказала, что ж теперь поделаешь?
С) К обнявшимся подружкам вышел Том. Ради этой встречи он обуздал своё желание, хотя справедливо было бы сказать: любопытство победило его желание. С утра Дженифер носилась с этой Мери. После ощущения тонких почти, как у скелета, плеч Дженифер, плечи Тома показались огромными и упругими (если это ещё моя территория — опять же изъяны условий, — не спросишь ведь у буквы О!). И даже несмотря на то, что я неотрывно следил за ней, извивающейся перед зеркалом, я проморгал момент волшебства, момент, когда фокусник делает свой очередной трюк. Мери предстала перед нами удивительно поменявшись. Всего-то: несколько мазков крошечной кисточкой, что-то растёртое по лицу... Бытовое волшебство! Обычно, когда пристально наблюдаешь за своими персонажами, видишь все их перемены, подмечаешь едва уловимые тенденции, и каждый поворот их мысли — сигнал! А тут, фактически на твоих глазах...
Они уселись за стол почти сразу, Мери не успела как следует привыкнуть к шикарной обстановке: кругом золото резных рам, старинные и модерновые картины, большие, как в музее, а главное — безумное количество книг (опять я говорю от её имени... но я ведь знаю!).
Скучная тема оказалась прочной нитью, связавшей их застолье. Том вспомнил студенческие анекдоты, застенчиво воспроизвел их под восторженные взгляды девушек. Его стеснительность произвела должный эффект, а одна из шуток — принуждённый смех.
D) Мери сделалось удивительно приятно, когда среди тысяч книг, стоящих повсюду, она узнала те, что есть и у неё дома, — вся стопка дорогущих монографий по живописи, заметная сквозь толстое стекло её журнального стола, тут, правда, разбросанная по разным полкам... Дженифер Тома даже оценить-то по-настоящему не может... Ну, в принципе, он ей, понятно, зачем! Бедняжка, ничего не подозревает! Как же можно с такими вот людьми так поступать? Он такой чистый и наивный! И на Мери поглядывает с интересом, хотя внимание его сосредоточено на этой стерве. Тяжело изображать, будто не понимаешь, что делают их руки под столом. Она просто взвинчивает его! Не думала, что Дженифер настолько цинична. Даже противно! Хотя другого никто и не ожидал... Ещё подмигивает, словно соучастнице... Но нет, уж этого она не получит! Ещё не хватало!
А) Сейчас Мери выворачивает от зависти, она-то чувствует это и лёгкий ток удовольствия пробегает по телу. А Том даже не обращает внимания на Мери! Умора! Так старается, делает умное лицо, вся тянется к нему... Но он сейчас и умом, и глазами, и чувствами на кончиках своих пальцев, скользящих по её ляжкам, под подолом платья... Она стиснет колени, когда рука дойдёт до желаемого места, и ловушка захлопнется навсегда!
В) Ладонь прошла тесный коридор её ног и упёрлась в капроновый тупик, в котором тут же стало влажно и горячо. Дженифер прерывисто выдохнула, чуть не выдав их. Но гостья, к счастью ничего не заметила, — слишком увлечена пирожным... Им, пожалуй, пора перестать, — его член уже упрямо толкает тесную ширинку, его увеличение всё труднее игнорировать... Как сопротивляться искушённой руке, в которую заложены все знания о его чувствах, включая силу давления, вмонтированную в её пальцы? Если этот маршрут повторится, если там сожмутся, а тут расслабятся тонкие пальцы...
Дженифер просто спасла его, — соскочила с места и взасос поцеловала начинавшие терять чёткие контуры губы. Мысли вернулись в голову, он заметил запах эспрессо, потом терпкий цитрусовый аромат от поспешно очищаемого мандарина. Судя по коркам, Мери принялась за второй, когда только успела? Нужно хоть о чём-то поговорить с ней...

6

А) Есть вещи, не подлежащие планированию. Дженифер, добывшая за одну ночь почти двадцать пять тысяч, конечно, не могла и представить, что история с Томом затянется на столько недель. Её личные действия отошли на задний план, и она вписалась в какую-то, словно происходящую в кино, жизнь, жизнь с респектабельным человеком, полную, правда, реальных чувств и обязанностей, о которых и вообразить ещё так недавно было почти невозможно. Она как будто глядела на себя со стороны: вот она распоряжается о стирке белья, и обсуждает с прислугой лёгкие усовершенствования уюта в доме; принимает гостей с такой умилительной любезностью; отвозит кому-то по просьбе Тома диски, и возвращается с добычей — большим лакированным ящиком для сигар...
С) Настал долгожданный момент, когда стоит обратить внимание на мелочи, на те детали, которые небрежно разбросали мои герои! Итак — "большой лакированный ящик"! Только такие, как ты, Дженифер, могут не увидеть, что у твоего любовника уже штук пять или шесть подобных "трофеев". Очнись, раскрой глаза, моя милая, там на окне, под которым ты тысячу раз, видимо, что-то ощущая (слепая медведица!), искала спасение своему бестолковому Марку, стоят в ряд набитые пачками денег ящики. Как ты могла ни разу не заглянуть под первый спой, действительно приспособленный для сигар? Вспомни, ты даже похитила одну сигару и всегда хотела вернуть на её место другую, точно такую же, взятую из нижнего ряда... Ну что бы тебе стоило приподнять крышку и увидеть вместо сигар новые, скреплённые банковскими бумажными плевами, пачки стодолларовых купюр? Нет же! Тебя что-то отвлекло, ты щёлкнула замком, и ни разу не вспомнила о своём желании! Я до хрипоты кричал тебе с другой стороны стекла (я уже близок к тому, чтобы найти способ, как получить тебя, как удержать тебя!). Дженифер, ты издеваешься надо мной! Ты веришь буквально с первого дня в его миф о погибших родителях-миллионерах... О, да, разумеется, как же ты можешь иначе, ведь он и сам свято верит в свою фантазию, закрывающую надёжным щитом его реальную жизнь!?
Твоя невнимательность — это что-то особенное! Почтальон с такой старательностью, минимум два раза в неделю просовывает в почтовую щель двери корреспонденцию, письма или рекламные проспекты на имя Кена Брука — предыдущего обитателя этого вскружившего тебе голову особняка. Тебе даже в голову не приходит поинтересоваться у Тома Поулвина: "Причём тут Кен Брук?". Ты просто прелесть, моя Дженифер! Сколько это ещё продлится?
D) Если Том так возится с этой мерзкой (она становится всё омерзительнее!) Дженифер, то, пожалуй, так ему и надо! Пусть она накажет его за такую слепоту, ведь он и в самом деле просто не замечает Мери. Но как их можно сравнивать: эту бездомную шлюху с ней?! Его следует наказать! Его... в прошлый её приход он был внимательнее, чем обычно, — пригласил её в ресторан! Заразительно смеялся, назвал Дженифер дурой, та, естественно, и виду не подала, продолжала с ним так упёрто спорить... Мери тоже слегка упёртая, но когда она видит что-то настоящее, если так теперь ещё можно выразиться, она "снимает шляпу", и уж, конечно, о споре нет и речи... Дженифер уже позволяет себе всякие споры, и видно же, что ни хрена не смыслит! Совсем расслабилась... Но, подожди же, рано праздновать победу... Естественно, нужно всё рассказать Тому, нужно предотвратить катастрофу... Мери почти готова на это, нужно найти способ оттащить от него эту дрянь... Попробовать позвонить прямо сейчас...
В) Том снял трубку, с трудом разобрался, с кем говорит (голос по телефону звучит непривычно), принял все благодарности по поводу почти обыкновенного похода в ресторан, поговорил, как это ни смешно, о погоде, — просто подтвердил её прогноз и констатацию "замечательного дня, молоденького солнышка и кристально прозрачного воздуха", под конец, почти с нервозностью, поинтересовался, не желает ли Мери поговорить с Дженифер, и узнав, что "нет", с облегчением положил трубку. Его ненасытная Дженифер уже крутилась вокруг него, требуя бесконечного внимания. Он выловил её у своих ног одним касанием руки. Она отреагировала, как подобает особенно ласковой кошке, — выгнула спину и замурлыкала.
А) Похитить его на миг от этих бесконечных телефонных разговоров, после которых он становится раздражителен и скован, — вот её величайшая миссия, и Дженифер готова выполнить её. Отсюда с пола она может добраться до ремня, расстегнуть пуговицы на его брюках... Ладони на её плечах сами не знают, чего хотят: то ли останавливают её, то ли направляют её действия... Сейчас им всё станет ясно! Сидя на коленях, пристально, с её одурманивающим прищуром, глядя прямо в его серые, умеющие разговаривать, глаза, она разомкнула обе половинки блузки. Дальше Томом не нужно заниматься, теперь он знает, чего он хочет.
В) Если она будет всегда такой, он даже не сможет рассердиться на неё за то, что она отвлекает от дел, съедает всё его время... С этого ракурса она так изящна. Длинная гибкая шея, выступающие хрупкие косточки на плечах, нужно раздвинуть блузку — увидеть её грудь, всегда слегка разную, взвесить её на своей руке, почувствовать упругость соска. Она уже выпустила наружу не умеющий отказать ей член... Едва уловимый запах... Не успел даже принять душ, ну, сама пусть разбирается! От неё никогда не пахнет, только иногда по утрам, когда он внезапно просыпается и видит её мёртвое лицо перед собой и
(чувствует щекой мокроту на подушке от её слюны,.. Её нужно защищать и беречь от чего-то непостижимо страшного, нависающего над ней, как над большинством женщин, над тем большинством, что вызывает подобные чувства, остальную часть, конечно, не жаль, — стал бы он спасать эту дуру Мери... В общем, и самому нужно быть осторожнее, ему тоже что-то угрожает, что-то в любую минуту может нарушить его "шикарную" жизнь, жизнь, которую он не променял бы ни на какую другую... Эта мысль велика, она трогает всё сознание, не стоит удаляться от неё, а, впрочем, мысль эта даже не мысль, а — знание, и потерять его невозможно, как невозможно забыть таблицу умножения... Разумеется, он всегда очень и очень осторожен, везде... Даже с Дженифер, с друзьями, дома, на улице... внимателен, когда переходит дорогу (вот до чего дошёл!)... Нужно вернуться обратно, к ней, единственной на Земле, понимающей, знающей, чего он хочет... Он хочет... Она всё делает так, как он хочет! Интересно, догадывается ли она сама? Наверное — это нечто созданное для него, по его заказу. Как долго он искал её, единственную... Интересно, что она думает со своей стороны, неужели ей тоже невыносимо хорошо с ним? А может, женщина сама создаёт свой кайф, без его участия? Ведь сейчас ей, в сущности, наплевать на его мысли, она возбуждается всё больше... Она... О, вот он, взявшийся словно ниоткуда ритм. Том готов поддержать его, жить в нём... Да, Дженифер, да! Он возьмёт тебя, всю, без остатка! Да! Да, Дженифер!
С) В парк! В Нью-Джерси! К чёрту на рога! Только подальше отсюда!
Вы бывали когда-нибудь в Нью-Джерси? Опять это одностороннее общение, впрочем, не такое уж и "одностороннее", но явно какое-то ущербное, ведь ваш ответ я услышу позднее, не исключено, что после своей жизни... Вы ответите: "Нет, знаете, — не довелось" или "Естественно, и не раз!", и пуститесь в долгое, утомительное воспоминание, и так увлечётесь, что я опять удалюсь от вас, перестану существовать... Но как же быть с настоящим моментом? Кто ответит мне прямо сейчас, без ужасающей задержки, обыкновенным человеческим голосом?! Что за наваждение! Или это и есть реальная жизнь писателя?!
Пропасть между читателем, пропасть между собственными персонажами... Но, если разобраться, то не такая уж и огромная пропасть между нами, — я так досконально знаю своих героев, а в Дженифер я просто влюблён... Какая же это пропасть! Осталось лишь из невидимки, из тени превратиться в обычного человека... В конце концов, моя повесть понятна мне, изучена мной, как старая квартира, в которой нет больше ни уголка, не заполненного мной... Всё в моей повести мне дорого, я — король положения! Овладеть Дженифер в реальности невозможно, — этой девушке, уставшей от лишений, нужна стабильность, нужны деньги... В моей повести этих денег хватит на несколько счастливых жизней, на все прихоти моей любимой женщины, на все мои желания... Я знаю, где спрятано моё блаженство! Только я и Том — какой-то жалкий хакер, взламывающий коды, ворующий программы, вечно идущий по краю... Пора появиться! Настал мой час!

7

А) Дженифер вышла из дома, и тут же со всех сторон на неё потекла, навалилась, обрушилась весна, ещё без листьев, без достаточного количества календарных дней, но самая настоящая весна! Это нечто необъяснимое, заполняющее лёгкие, почти пьянящее, торжественное, неизбежное... Столько лет она жила, не видя этого, не зная этих запахов, словно лишённая всех пяти внешних чувств... Теперь она очнулась, она празднует собственное обоняние, как дар, как талант. Ей не хочется курить, а про кокаин думать противно, — всё же зависимость ещё есть, но выбор сделан. Она будет до конца своих дней молиться на Тома... и сегодня с утра он говорил о любви, и они устроили нечто зверское, его кожа, запах...
С) Она дойдёт до следующего угла и столкнётся со мной. У неё превосходное настроение, она не откажет застенчивому господину средних лет в маленькой любезности, она с удовольствием поможет выбрать букет цветов, с ещё большим удовольствием примет цветы, понравившиеся ей (Том сделал мне подарок, он никогда не дарил Дженифер цветов, а она, как всякая женщина...). Потом, раз уж она попала в мой первый капкан, мы, разговорившись, отправимся ко второму пункту — крошечному уютному ресторанчику, где у нас выяснится масса общего, сыграющего главную сближающую роль. А там, разумеется, мы договоримся о следующей встрече...
А) — Я думаю, вот этот букет самый достойный. Да, да, именно он!
С) — Ох, как я Вам благодарен! Вы не представляете, что Вы для меня сделали!
А) — Я рада была помочь! До свиданья!
С) — Простите, может, у Вас есть минутка?
А) — К сожалению, я очень спешу!
С) — Очень жаль.
А) — До свиданья!
С) Зачем же она мне врёт, ведь я прекрасно знаю, что ей некуда спешить? Сейчас она пройдёт несколько улиц и свернёт в сторону магазина... Как же быть? Глупо вот так стоять с идиотским букетом в руке... Как же так?! Мы должны сидеть сейчас в этом ресторанчике, существующем только в нашей повести... Я создал интерьер, я поставил зеркала для того, чтобы смог отовсюду наблюдать за моей Дженифер, я определил степень акцента у француза-официанта, я наделил его симпатичными чертами лица... Что же теперь? Да этого просто не может быть!
С) После такого погружения в повесть тяжело приходить в себя, больно отмечать микроскопические и явные различия между реальностью и вымыслом... Но что считать реальностью? Ну не эту же крошечную студию на сто десятой улице! Но я уже был там — в той самой жизни, где моё счастье, где... Я твёрдо стоял на ногах на цементных плитах, я держал букет упругих пурпурных роз, я разговаривал с ней... Никогда бы не мог вообразить себе, что у неё такой низкий голос... Она сказала: "Я рада была помочь!", но чем же она "помогла"? Ах, да, выбрать эти самые несчастные цветы! Вот помощь так помощь! Кроме цветов, мне, естественно, ничего не требуется, — благодарю, мэм!
D) Сейчас благородная Мери решится на это, сейчас она соберётся с духом и всё ему расскажет. Он должен знать, во-первых, о том, с кем он живёт, об этих жутких перспективах, ожидающих его; во-вторых, о её собственных чувствах: может, и не лучший момент открыть их, да дальше пусть будет, как Томас сам решит... Пусть сам принимает меры, она лишь сделает то, что сделал бы на её месте любой другой порядочный человек... Вот дверь, такая глухая... Сейчас, через миг, всё переменится и встанет на свои места... Она даже готова потерять его ценой его же спасения... Конечно, она спасёт его!
Е) Служанка открыла дверь, приветливо улыбнулась Мери, и, поколебавшись мгновенье, предложила войти и дождаться хозяев в гостиной перед телевизором. Пыль стёрта, огромный плоский экран вымыт до блеска. Если гостья станет смотреть новости или, ещё лучше, какой-нибудь сериал, можно будет тоже краем глаза посмотреть...
— Вы желаете чай или кофе?
D) — Пожалуй... чай. Нет, всё-таки кофе! Да-да, кофе, пожалуйста!
Она села на пышный кожаный диван, почти провалилась в него, взглянула на массивную пепельницу, и ей нестерпимо захотелось курить. Покопавшись в сумочке, она с досадой обнаружила, что сигарет нет. Наверное, забыла где-нибудь... Ну и ладно, не бежать же теперь к корейцам? Интересно, кто вернётся первым? Если Томас, то всё будет так, как она уже решила, а если — Дженифер, то всё придётся отложить до следующего раза...
С) Комната наполнена ненужными предметами, все они появились здесь задолго до того, как повесть сделалась для меня смыслом существования,., Любую вещь с лёгкостью можно вынести на улицу, бросить на мусорную кучу, вдавить ногой в чёрные пластиковые пакеты. Трудно вообразить, что я собственноручно натаскал столько барахла, ещё труднее представить, что за него заплачены большие деньги... Этот телевизор... почему я выбрал новейшую модель, именно ту, которая мне не по средствам? Или что заставило меня купить именно этот стол, почему я даже не взглянул на остальные, ведь в магазине был такой сумасшедший выбор? Стоило всё лето бегать между столами в греческом ресторане! Противно даже вспоминать!
Какое наслаждение наблюдать, как мусороуборочная машина переваривает в железных недрах коробку, доверху набитую всякими безделушками: тряпками, посудой; слышать хлопок раздавленного экрана, хруст зелёной вазы, звон рассыпающегося абажура... Кожаная куртка — превосходный подарок вовремя подоспевшему бездомному.
За час я вынес из квартиры всё лишнее, не имеющее отношение к настоящей жизни, теперь я свободен и могу углубиться в повесть. Странно, что я вообще вернулся к никчёмности, к бессмыслице, к пустоте.
А) — Опять Вы? Никак преследуете меня?
С) — У меня такой маньяческий вид?
А) — Если присмотреться, то, пожалуй, — да!
С) — Ну, тогда спасайтесь!
Я принял положение самолёта, готового взлететь: расставил руки и побежал на неё. Дженифер стряхнула локон на глаза и бросилась прочь, и мы забегали вокруг касс, развлекая редких покупателей, разумеется, не готовых к такому зрелищу, пока молоденькая кассирша не назвала окончательную цену на покупки.
А) Угрюмость одного пожилого сморчка, наблюдавшего за нелепой сценой, развеселила её, и Дженифер прыснула, едва успев заслонить яркие губы рукой... Старикашка уткнулся в связку шерстяных носков и начал давиться робким кашлем. А этот очень смешной, и встречается ей повсюду. Может это какой-то знак?
С) Ещё какой! Теперь ты от меня не уйдёшь!
— А может, Вы гоняетесь за мной? В таком случае, Вам следует представиться!
А) — Дженифер!
— Да, если можно, двойной пластиковый пакет... Огромное спасибо!
С) В её исполнении это имя звучит волшебно! Имеет ли моё настоящее имя тут хоть какую-нибудь ценность? Разумеется, нет!
— Меня зовут Ричард.
А) — Очень приятно!
Странное имя, совсем ему не подходит. Ну, какой он, к чёрту, Ричард?!
С) К таким промежуточным ступеням стоит относиться снисходительно, а то она ускользнёт, убежит, как только получит подтверждения своим сомнениям, следует быть осторожнее, — она чересчур догадлива.
Моё лицо на зеркальной закруглённой поверхности колонны на секунду смазалось и едва не пропало... Чего стоила мне эта секунда! Но никто ничего не заметил, — моя секунда ещё очень и очень отличается от их... Ощущения подобные тем, когда возвращаешься из Европы и спишь на ходу прямо среди дня, не можешь привыкнуть к новому времени, и так на протяжении нескольких дней.
Вот мы идём рядом, она смеётся, раскачивает в руках пакеты... Где-то на дне подсознания остался другой след от неё в виде сладкого, теребящего зуда, мысли или знания, брошенных на дно бездонного омута, — именно так выглядит пространство за закрытыми веками. Думать о ней всегда хорошо с закрытыми глазами, я имею в виду "было хорошо", было необходимо, ведь только там она и могла существовать, пока я не изменил реальность. Теперь мы идём рядом. Глаза жадно следят за каждым её жестом. Солнце накладывает различные маски на её лицо, высвечивает золотые прожилки в то и дело спадающих на щёки волосах. Куда мы идём? Ах да, я уже успел пригласить её в этот самый ресторанчик с зеркалами и французом... Удивительно, с какой лёгкостью я вижу и запоминаю все отличия этих двух Нью-Йорков, — это напоминает спокойную уверенность ребёнка, склонного к обману взрослых ради их же спокойствия, который помнит все нюансы своего наивного рассказа, и может повторить его, слово в слово, тысячу раз. Моя ложь — ложь ребёнка, то есть самая убедительная и прочная, при которой действия и предметы видны со всех сторон, в полном объёме, и никто не может опровергнуть выдуманной реальности, никто не знает наверняка, было это на самом деле или нет, а главное, что я и сам не знаю этого, и чем чаще меня просят воспроизвести ситуацию, тем твёрже моя уверенность, что так оно и было... Часть детства — это те несуществующие события, которые срослись с биографией и уже не вызывают прозрачных угрызений совести... другая — та, что мучает всю оставшуюся жизнь, при каждом случайном воспоминании, взрослого уже человека: ну зачем он тогда заврался и так яростно отстаивал свою ложь?!, или что ещё страшнее, — почти готов признаться спустя годы, но дедушки нет в живых, а бабушка продала дом и уехала в другой штат, как раз туда, куда меньше всего сейчас тянет...
В ресторане полумрак, на белых скатертях в стеклянных башенках подпрыгивают стройные огоньки. Подмывает прекратить жизнь такого огонька, дрожащего перед её лицом... Впрочем, это, возможно, один из тех китов, на котором здесь держится уют. Дженифер обожает это место, и я несу всякую чепуху, развлекающую её. Стараюсь не касаться вещей, так хорошо знакомых ей, но в какой-то момент мне становится всё труднее сдерживать себя (вино здесь действует так же!), и я начинаю понемногу переходить на запрещённые темы... И даже способ тут же изобретённый мной, угнетает своей ущербностью, но я продолжаю плести про то, что я иногда могу быть экстрасенсом, и готов хоть сейчас рассказать ей про её прошлое... Она продолжает смеяться, когда я выкладываю ей неоспоримые факты её биографии, просто надрывается, когда я говорю о Марке, прямо называя его по имени. Такой игры я не ожидал, она смогла бы быть первоклассным разведчиком. Я опять повторяю: "Ну, как "кто"? — Марк, естественно!", — и она тут же переспрашивает: "Кто?". Моя Дженифер настораживает меня, — я называю точный адрес Тома, она глядит на меня, как на сумасшедшего. Я чувствую, что происходит что-то не то. Я вижу, как делаюсь не интересен Дженифер, но, с другой стороны, пытаюсь разобраться в том, что же происходит на самом деле. Я внимательно всматриваюсь в её лицо, зная, что взгляд мой утратил тот сексуальный драйв, без которого общение с женщиной теряет смысл, но истина в эту минуту важнее всего. Машинально стягиваю с колена салфетку и подношу к губам... Тут первые признаки ужаса набрасываются на меня — салфетка из ослепительно-белой превратилась в травянисто-зелёную... Что делают в подобных случаях? И скатерть, скатерть тоже такая же зелёная... Холодный, с испариной стакан в руке, большие глотки, куски проскочившего в рот льда, встревоженная Дженифер, расплывающийся огонь...
Неизвестно, сколько времени прошло, пока я овладел собой. Дженифер не покинула меня, — похоже, что мой провал вызвал у неё материнские чувства, и она заботливо протирала мой лоб мокрой салфеткой, ласково шепча прямо в ухо нежные словосочетания. Сидевшая за соседним столиком женщина участливо пригнулась ко мне, настаивая на том, чтобы "моя жена увезла меня домой", причём "чем скорее, тем лучше!". Мне не стало легче, когда Дженифер подмигнула мне и сказала, что и вправду пора домой. Я безразлично кивнул, уставившись на нервное пламя. Как я мог отреагировать на то, что её тёмные, как оливки глаза, внезапно стали синими?
Все окончательно убедились в моём неумении пить. Дженифер расплатилась, подхватила меня, словно чучело, и вытолкала на улицу. Я пытался заговорить, но по её лицу было понятно, что лучше бы я помолчал. Стиснув зубы, кивая, я схватился за рукав шерстяного пальто, служившего мне в эту минуту единственной опорой в растущей бездне. Такси везло нас через Центральный парк, я стискивал прохладные тонкие пальцы, даже не пытавшиеся вырваться и исчезнуть... Некто непохожий на фотографию на застеклённом удостоверении вёз нас на восемьдесят пятую улицу, а я понятия не имел, зачем Дженифер сказала этот адрес... Такого со мной не случалось никогда! Я продолжал симулировать опьянение, ибо оно давало мне возможность думать. Амплитуда моих колебаний была, впрочем, неизменной. Даже поднимаясь по лестнице, я умудрился раскачиваться, как идиот. Сверху прошмыгнула, волоча за собой поводок, большая чёрная собака, через миг послышалось жалобное скуление, — перед дверью она была бессильна... Хозяин прошёл близко от двери, захлопнутой Дженифер, — она буквально запихнула меня в незнакомую квартиру и, включив свет, повалила на бездонные подушки дивана. Она явно была раздражена, бормотала что-то, сравнивая себя с какой-то "другой", которая якобы просто плюнула бы на меня — на "лесное уёбище". Я продолжал слушать её детские ругательства, оставаясь в позе, выданной мне, не замечая неудобства тряпичного дивана. Мне хотелось заплакать. Я уже начал готовить первую дозу слёз и зажмурил глаза, но в это время напор брани ослабел, и Дженифер, подсев ко мне, стала зачерпывать в ладонь мои волосы, тут же пробившиеся сквозь пальцы... Потом начала засыпать меня дурацкими вопросами, и, среди прочих, я особенно обжёгся об один: "Откуда ты взялся?". Сколько бы я дал сейчас, чтобы вразумительно ответить на него! Я напрягся, задумался, и мне стало жутко...

8

D) Ждать сколько угодно она не смогла бы при всём желании. Ещё буквально десять минут. Интерьер понемногу стал ближе, — теперь понятны многие дизайнерские ухищрения, деревянные и металлические части увязаны между собой грандиозно... такая эклектика очень подходит дому, весь антиквариат и модерновые предметы сумасшедшего качества, даже ящики для сигар... Нет, это она уже слишком, — как раз эти ящики здесь ни пришей рукав... Сигары! Почти час мучений, и только сейчас ей в голову пришло... Сердце забилось от восторга, и Мери подбежала к окну. Открыв ближайший к ней ящик, она с неописуемой радостью обнаружила, что он, действительно, набит сигарами. Вот так удача! Она взяла запечатанную сигару и посмотрела на три пустых углубления: "Мери уже не первая — очень хорошо!", а то мало ли что, спросить-то всё равно не у кого!
Она вернулась на диван, захватив по дороге тяжеленную пепельницу, уютно разместилась в устроенной словно для неё кожаной лунке и затянулась чужеродным дымом: после её сигарет сигары показались ей чем-то отвратительным, но вскоре это ощущение прошло, — наверное, с дозой необходимого никотина... Ей сделалось удивительно хорошо, на миг даже представилось, что она уже объяснилась с Томом, и он, как благодарный и благородный джентльмен, подходит к Мери, расплёскивая нежность, готовую превратиться в любовь...
Сладкие мысли, в которые она погрузилась, помогли высидеть ещё почти час. Ждать дальше не имело смысла, или просто уже не осталось терпения... Перед уходом она окинула взглядом просторную гостиную, улыбнулась и вышла.
Солнце завершало обход своих владений, едва заметно подбираясь к последним рубежам: тут и там покоились лишённые резкости световые пятна, в некоторых из них вспыхнуло лицо Мери. Скоро всё будет очень и очень здорово, есть такое ощущение. Даже хорошо, что сегодня не удалось увидеться с Томом, теперь она всё обдумает как следует, теперь есть время.
С) Сперва я прислушивался к звукам, думая, что смогу по ним угадать, представить себе реальность, в которой теперь нахожусь, и на миг мне показались знакомыми и шорохи, и стуки, и даже свист чайника, но тут же в памяти возникла вся ночь с такими чёткими подробностями, с запахами, впечатлениями, что я чуть не вскрикнул, ещё не открыв глаз, поняв, что вчерашний кошмар не прошёл, — он затвердел, дав и предметам все степени твёрдости, и, что, хуже — право жуткому наваждению стать реальностью... Я открыл глаза, Дженифер стояла у плиты, а стены крошечной студии ещё злобнее, чем вчера, смеялись надо мной. Она спросила, что я буду на завтрак, чай или кофе, и я незнакомым голосом прококал нечто невнятное, из чего она с улыбкой заключила, что я буду кофе. Я вспомнил, как, раздавленный страшными догадками, ничего не поменявшими и не прояснившими, стал приставать к ней, и она без особенных сопротивлений, всё больше и больше разжигая страсть, отдалась. Жадно водя руками по её телу, давно уже знакомому мне, я в то же время до боли в мозгу (если так можно сказать!) силился осознать, откуда взялась эта кровать, эта квартира, и вообще вся эта бездна не относящихся к делу, предметов. Как же теперь быть? С одной стороны, я получил женщину, о которой столько мечтал, а с другой — потерял всякую связь с фактами, с правдой, с реальностью... Только моя милая Дженифер, моя любимая Дженифер — есть правда, только она осталась неизменной... Что я несу? С неё-то вся эта морока и началась! Единственное, что, действительно, имеет какое-то отношение к моим представлениям о яви, это — её внешность, её тело, её сладкое тело... Впрочем, что мне ещё нужно? Она готовит мне кофе и, судя по запаху, заполнившему всё пространство, жарит яйца...
А) Он, конечно, странный, но в нём что-то есть, и как мужчина весьма и весьма... Не знает, как поддержать разговор, и мелет всякую чепуху, ну, сказал бы уж прямо... Нет, пусть, пожалуй, уж так как есть, прямо — не надо. Есть в этой несуразности что-то, что нравится ей, застенчивость, что ли... Настоящее лесное уёбище.
С) Сегодня хоть не ругается и не обзывается, пусть в шутку, но всё же... Нужно себя сразу как-то поставить, чтобы не дать повода... впрочем, если она так хочет, — пожалуй, я согласен быть кем угодно, ведь самое дорогое, что у меня осталось — это она, отношения с ней.
— Дженифер, ты не сердишься на меня?
А) — Нет! Но, если ты будешь продолжать, то...
С) — Не буду! Не буду!
Теперь всё, что я ни скажу, может показаться ей слишком странным, придётся больше слушать её. Возможно, она сама выведет меня на нечто знакомое, нужное...
Мы позавтракали. Моя вежливость была встречена вдохновенной лаской, и всё закончилось соответственно... Это было спасением, спасением на несколько часов. Потом опять началось торжество абсурда над действительностью, хотя уже к вечеру я не мог точно сформулировать, что именно для меня являлось ею. За то время, что я находился здесь, мне удалось выяснить число и день недели, это, по-моему, не вызвало никакого подозрения, в отличие от... даже вспоминать не хочется. Неожиданно она предложила пройтись, и мне ничего не оставалось, как принять предложение. Выйдя на улицу, я почти сразу встретился с изменившимся Нью-Йорком: всё как-то смещено, сдвинуто, переделано. Наверное, мне было бы легче принимать всё как есть, если бы ни моя неугомонная память, кричащая: "Тут должен быть совсем другой магазин! А тут никогда не было этого ресторана!". Внешне я старался оставаться спокойным, но внутри творился настоящий переполох, как на тонущем корабле, — мысли метались по палубам и трюмам, перекрикивая одна другую... Я старался не подавать виду, что в городе, где я провёл всю свою жизнь, нет ничего общего с моими представлениями о нём, не считая некоторых исключений, которые в целом не могли спасти, наоборот — видя нечто знакомое, я снова давал повод для паники своему сознанию.
Позднее я заметил ещё одну неприятную вещь: ситуации, в которые я попадаю, возникают как-то спонтанно, независимо от меня, начинаются с нового абзаца, что ли... Например, мы зашли в магазин, выбрали что-то на ужин, расплатились, подошли к раздвигающимся дверям и... и будто нырнули в затемнение или, точнее сказать, — в затмение, ибо мозг мой включился уже только дома, когда я с нежностью разглядывал мою Дженифер, готовящую пищу. За этим занятием я наблюдал её совсем недолго, потом была ночь, наполненная любовью с чересчур откровенными подробностями. Календарь на стене был малоутешительным ориентиром, однажды он показал несколько дней моего отсутствия. Но, если у меня такие провалы, то... я всматривался в Дженифер, она ничего не замечала, кроме моей общей странности, из чего я сделал вывод, что наши исчезновения синхронизированы. Я опасался, что ужас, преследующий меня, может отразится на моей психике не лучшим образом, но смириться с происходящим было почти невозможно. Что я мог сделать? Вопросы типа этого плодились в моей голове, как тараканы, от их беспомощности меня просто мутило. Моя жизнь превратилась в некие эпизоды, отснятые на любительскую камеру, в какие-то обрывки документального фильма: вот я катаюсь в парке на лодке, вот иду по Бродвею, и трудно догадаться — в тот же день, или другой.
Я старался крепче держаться за свою любовь, когда мы были близки, почти сливался с ней, и всё же тонул, растворялся в многоточиях или грубых, резких обрывах монтажа. Я тщетно пытался понять, кем являюсь и, в конце концов, на какие средства существую, — появляясь всякий раз из ниоткуда, я обнаруживал в бумажнике довольно большую сумму денег, тратил её в соответствии с желаниями Дженифер, и снова пропадал на неопределённое время.
С некоторых пор я стал замечать — а точнее будет сказать, чувствовать — момент исчезновения, — какая-то внутренняя логика, некий ритм события или сцены подходили к концу, и всё становилось ясно, ясно, несмотря на недосказанность... Я решил, исчезая, прихватить с собой в беспамятство какой-нибудь предмет, самый примитивный, но настоящий, способный помочь на самом сложном этапе. Я хватал авторучки, журналы, стаканы в барах, пиджаки в магазинах, но всё это были сбивающие с толку миражи, тающие в моих руках как сосульки, а настоящие предметы оставались на тех же местах. Лишь однажды, когда моя любовь, сравнимая разве что с безумием, дошла до высшей отметки, где уже не было никаких ориентиров, и я упал замертво на её грудь, и в пустоте, наступившей после напряжённого затемнения, я ещё продолжал чувствовать щекой упёршийся в неё упругий сосок, видя распадающиеся контуры окружающего, — это можно было сравнить лишь, пожалуй с голубым или зелёным экраном-фоном, на котором снимают видеоклипы или многие сцены в Голливуде, только здесь всё делается наоборот, — сначала была реальность, а потом наложили синюю бездну. А самое главное, в тот единственный раз со мной, пусть на короткое время, перенеслись ощущения, — я был ещё обессилен и опустошён, будто в реальности...
Я возник перед дверью в ванную, наполненный знаниями, обманывавшими меня до того, как я стал кое-что понимать и сопоставлять, и, действуя в соответствии с ними, вошёл внутрь. Дженифер смывала мыльную пену, и смотрелась мутным пятном за стеклянной запотевшей дверью, но её стройная фигура казалась от этого ещё более выразительной. Она сдула с губ россыпь капель и спросила мягко и нежно, приду ли я к ней. Сердце моё сжалось от переизбытка чувств, я стал скидывать одежду на серый кафель, повторяя её волшебное имя. Дверь отъехала в сторону, и шелковистый холодок набросился на её тело. Я поспешил прикрыть ладонями её натянувшиеся ягодицы и уткнулся увеличивающимся членом в почти съедобный лобок, по которому, извиваясь, струилась тёмная полоска волос. Закрыв дверь, я обхватил её локти, покрытые гусиной кожей, и под горячим дождём душа наши губы жадно соединились. Дыхание сделалось отрывистым, полукрик вселился в некоторые, особенно страстные выдохи. Всё превратилось в ритм, в стремление, и в нём возникло понимание, зачем я здесь и ради чего. Я был готов вновь и вновь пропадать, только чтобы сложиться из мельчайших частиц, возможно, из пыли, из воздуха, в этом измерении, прорезаться из чернильной пустоты в мир моей любви, только закрасться в её душу, только затеплиться в её мыслях...
С) Если бы это происходило с кем-то другим, мне кажется, я нашёл бы правильный выход, и перипетии, отравляющие реальность, были бы разрушены мной с силой и ненавистью маньяка, сражающегося за стирание всяческих событий, даже с минимальными последствиями. С какой бы радостью я громил это липкое марево, искалечившее чью-то жизнь, жизнь, соскочившую с оси, и попавшую в гущу сражения, где заранее ясно, что невозможно избавиться от этой фата-морганы, невозможно сравнять её с землёй. Но это происходит сейчас и со мной! И выбор сделан! Раз уж без этих смещений, подтасовок, без зыбких фасеток небоскрёбов, нет Дженифер, зачем мне истина? Что она без Дженифер?!
Вчера, если информация календаря верна, был на Лексингтон авеню, — видел злополучный дом — чудом уцелевший при таких искажениях. Постоял немного перед дверью, похоже, с домом всё в порядке, осталось узнать, всё ли в порядке с обитателями. А может, мне и не нужно знать, что с ними происходит, я устал от вязкого нескончаемого напряжения, меня, если так подумать, то и раньше, кроме Дженифер, ничего не интересовало. Теперь, когда всё устроилось лучшим образом, стоит ли ввязываться в историю? Даже вспоминать как-то неловко, что я был готов на криминальные поступки ради неё. Хотя риск в моём деле был бы минимальным, — я знаю наверняка, где лежат деньги, знаю, как их добыть, а деньги-то, в принципе, никогда бы не помешали — пять миллионов, целых пять миллионов наличными! Я знаю... О! Опять я за своё! Разве я могу сказать теперь, после того, что происходит со мной, — "знаю". Ничего я не знаю, не понимаю, и с бессилием песчинки кувыркаюсь в цепочке плохо продуманных сцен (вот бы мне сейчас получить контроль над сюжетом!), и не способен даже нащупать крошечную надежду на какое-то решение, на исцеление. А, может, Дженифер и есть моё исцеление, моя опора? Не знаю, ничего не знаю!
Быть внутри повести — это совсем не то, что представляется сидя, за письменным столом, — с той стороны всё подлежит проверке, подчиняется определённым законам жанра... А тут выходишь на сцену, как в театре абсурда, не зная ни текста, ни фабулы, отмеряешь отрезки действия собственной, зачастую бездарной, импровизацией, и главное, — постоянно роешься в грудах мыслей, не имея понятия, которая из них является ответом. Количество вопросов тем временем растёт.
F) Настал момент засветиться в этом произведении, которое с моей помощью начинает приобретать достойный печати вид. Честно говоря, рукописи в той форме, в которой они попали ко мне, выглядели беспомощно и чересчур изобиловали сексуальными сценами, нас не интересующими. Действительно, к чему нам знать такие подробности, как, например эта: "А) ... Дженифер вцепилась всеми пальцами в пряжку ремня, и могло показаться, она завязывает там узел, но вот мгновение, и первое препятствие позади, потом пуговица, молния, — так же — стремительно. Пальцы, всё ещё сложенные щепоткой, нырнули в зубчатую безобидную пасть ширинки и вернулись с увеличивающимся членом, готовым лопнуть от желания и свободы. Обхватив не слишком тесным кольцом ладони (ей хотелось оставить больше места ощущениям) горячий ствол, она толкнула складку кожи к основанию, и, наполняя сознание знакомым запахом, несколько раз хаотично лизнула открывшуюся склизкую уже поверхность. Потом упругий, слепой и упорный от собственной эрекции орган пробился в горячую бездну рта, и горько-солёный вкус стал таять, разбавляясь её слюной. К его возбуждению приблизилось и её, и они в такт ритму своей любви прерывисто застонали..." Ну, как, видите?! Это, разумеется, я выкинул в первую очередь, потом дописал пару глав с участием А, В, С, D, Е, F, G, добавив необходимую дозу ясности. Как некоторые из вас уже, возможно, догадались (или ещё не успели после удивления?) буква С относится к Кену Бруку, вернувшемуся в свой бывший дом за корреспонденцией (состоящей из рекламного мусора). Его вежливо встретила буква Е, и попросила подождать немного. Бедный Кен, оставшись наподобие Марии без сигарет, с лёгкостью отыскал на окне сигарные ящики — эти сундуки с несметными сокровищами... Он, как и все остальные в повести, вынув сигару, захотел возместить её убыток в первом ряду сигарой, добытой из следующего ряда, но, в отличие от остальных (несчастные буквы А и D!), он не поленился и не забыл, а тут же щёлкнул замочком, поднял крышку, и... Дальше вы догадываетесь, что произошло! Кен переложил упакованные пачки (да, почти все пять миллионов!) в свой портфель, испытав при этом, вместо каких бы то ни было угрызений, обиду на маленькую его вместимость, — всё же пришлось оставить несколько не поместившихся пачек... Потом, на два часа позднее пришла, Мери, на которую и пало подозрение хозяина и полиции. Но её безупречное алиби в виде истории с Дженифер (тут же куда-то пропавшей!), помогло отделаться от полиции за несколько часов. Но тут стали копать под Тома, и буквально через месяц ему было представлено полное обвинение по списку его криминальной деятельности. Читайте, читайте мою версию повести!
Я запутал следы Дженифер, укрыв её в крошечном рассказике, куда, собственно, весьма элегантно спихнул и недоумевающего автора повести (жуткого варианта). Без меня, он никогда бы не увидел Дженифер. Но этот неугомонный автор, со своим вечно работающем на холостых оборотах мозгом, со своими дебильными догадками, "мыслями", меня так утомил, что мне ничего не остаётся сделать, как убить... Нет, нет, не в смысле: я проникну в рассказ и убью его собственноручно, как Набоков! Я дождусь, когда он выйдет из дома, и устрою ему аварию, да, самую примитивную аварию! Пусть его собьёт, скажем, синий миниавтобус! Прощайте, у меня осталось минут тридцать работы!
С) ...и была одна мысль, от которой я впал в отчаяние. После изнурительных, не имеющих ни начала, ни конца рефлексий что-то внезапно обожгло меня изнутри, и, прислушавшись к странному чувству, я вдруг осознал происходящее, я отчётливо увидел его, подходящего к моему письменному столу, включающего компьютер, переписывающего мою повесть, управляющего моими действиями, разрушающего мой мир, мою реальность. Он вошёл в мой дом, убедился в моём отсутствии, и, найдя
распечатанные листы повести, увидел меня, вплетённого в ткань не законченного ещё произведения и, то ли из желания помочь (ведь по ту сторону прозы всегда всё ясно!), то ли ещё почему принялся отщёлкивать на замусоленных клавишах то, что принесёт ему славу, сделает его карьеру, и навсегда уничтожит меня такого, к которому я так стремился вернуться, пытаясь оправдать собственную инертность. Всё, чему я так долго сопротивлялся, видится мне теперь в новом свете, озаряющем его заполнения интерлиньяжа моего произведения или полностью переписанные куски, и с такого ракурса представляется поистине благородным делом, — ибо, уйдя в повесть, я не подумал о том, что кто-то должен продолжать писать её, давая мне возможность дышать, жить... И он подарил мне эту возможность! Более того, — подарил мне любовь! Так не останавливайся, мой незнакомый спаситель! Я обещаю быть отменным лирическим героем во имя твоей славы.
Моя Дженифер сидит напротив меня, смотрит переполненными нежностью голубыми глазами, и я не решаюсь сказать ей о том, что у нас никогда не будет пяти миллионов долларов, увы, никогда. Я очень хочу сделать ей что-нибудь приятное, — пожалуй, куплю огромный букет лилий, — она обожает лилии...
— Я выйду на секундочку!
В) — Куда ты?
F) — Это большой секрет! Скоро ты всё узнаешь!


Март 2000 года.