D M I T R I S T R I Z H O V | poetry


	ПУГАЧЁВ
		— Как нет лошадей! — закричал я c гневом, отчасти притворным. А. С. Пушкин. К вечеру стало мне зябко и очевидно, что дорога, по которой я еду, следуя указанию какого-то мальчишки, встреченного мной у реки, неверна. Появившийся невесть откуда ветер п онемногу согнал с меня разгорячённость и представил мне более здравые мысли о ночлеге. Будучи полностью уверенным в правильности направления, ещё два часа назад я беззаботно давил на педали, отдаваясь воображению, то так то этак представляя встречу с женщиной, обладавшей, по словам моего приятеля, всеми качествами моего идеала. Кстати сказать, приятель мой — никто иной, как зашифрованный в пяти моих ранних книгах петухов. Иной читатель решит про себя, что не пристало молодому ещё писателю тайны такие доверять кому попало. И это справедливо! Но ведь мой читатель не "кто попало"! Он-то и позволил мне отдаться умилительной свободе, в то же время связав меня по руками ногам. Да не встревожат его мои намёки. Зная, что вокруг полно неприятельских шпионов, я решил на разводить костра, греясь одной только мыслью о скором завершении военных действий и возвращении моём в северную столицу. Оставив велосипед подле себя таким образом, чтобы в случае опасности я мог бы легко им воспользоваться, я заснул. Усталость, накопившаяся за последнюю неделю в моём теле, была велика. В кустах co всех сторон шуршали пугачёвцы. Ничто не могло заставить меня отказаться от сна, дарованного утомительной дорогой. * * * Позднее лето рано забрасывает в зенит плохонькое солнце, и тени, рождённые п редметами, вызывают сострадание. И подо мной зародилась такая нежизнеспособная тень. Я встал, оглядевшись. Трава, на которой я заснул вчера, пожелтела и обмерла. Велосипед не оставил и следа, словно его и не было вовсе. Досадно было однако, что всего неделю назад приобрёл я некоторый навык в езде и употребил на то немало драгоценного времени. Ранец, в котором я носил большую часть рукописей, остался co мной, но было заметно, что ночью, пока я спал, в него кто-то запускал руку: листы были перемешаны. В лагере я взял себе за правило вести походный дневники нумеровать страницы, таким образом привести бумаги в п орядок не составляло труда. Убедившись в своей безопасности,я принялся записывать последние впечатления. * * * 3a время войны с Пугачёвым не раз казалось, что орудийные выстрелы умолкают навсегда: дым рассеивался и шайка бунтовщиков терялась в лесах, обрекая себя на голодную смерть... Но вот проходил месяц, другой и вновь распространялись слухи о взятии той или иной крепости. Начальники войск, едва отвлечённые светскими мыслями, опять склонялись над планами и картами. Мой походный мундир выцвел и кое-где разошёлся во швах. Несколько раз бунтовщик возникал в двух шагах от меня, безуспешно стрелял из замысловатого, очевидно, самодельного огнестрельного оружия и убегал прочь. Пугачёв опасался, что после его выстрелов наступит мой черёд и я-то уж не промахнусь! Так 6ы всё и случилось, когда б не секретный приказ, запретивший мне носить огнестрельное оружие. Всё, что имел я тогда - это перочинный швейцарский ножик, служивший мне для открывания бутылок "Кока-Колы", которой с избытком снабжались отдельные действующие отряды. Я исписал около трёх листов и решил продолжить путь по насыпной дорожке, загадочно уводящей в неизвестность. Через полчаса показалась деревня, приведённая в повиновение задолго до моего к ней приближения. Деревенские дети играли в мирные игры, подражая героям космоса, погибшим за царя и отечество. Я с одобрением смотрел на их посыпанные золой лица, а они просили у меня хлебца изысканно испорченными голосами. Я был никак не похож на человека, который накормит детей и пожалеет, и они, казалось, стали это понимать: всплеснув руками, словно механические куклы, дети падали в траву и в ней умирали, скорбя. Около покосившейся избы попалась мне навстречу высокая девушка с переменной в нешностью. На шее, перекрещиваясь, почти что путаясь, висели бусы из лже-жемчуга (такие же н осила моя жена пять или шесть лет тому назад, поспевая за причудами моды) и золотой крест на тонкой цепочке, сработанной, вероятно, вручную. Сильные высокооткрытые руки обхватывали несколько книг в истрёпанных переплётах, среди которых заметил я и свой крохотный сборник стихов. Зачитанность моей книги в этой деревне накатилась на меня необыкновенно сладкой в олной. Я не сдержался и обратился к девушке как можно доброжелательнее: - Простите, вы случайно не говорите по-русски? - Говорю, - слегка удивлённо произнесла она, переместив брови, - только не думайте, что это послужит вам поводом завладеть сердцем бедной казачки. - А я на это и не рассчитываю, просто я сбился вчера с дороги и хотел 6ы знать, где теперь нахожусь. - Вам было 6ы полезнее этого не спрашивать, но раз уж вам любопытно - извольте, это Шмелёвка! В одно мгновенье я побледнел и спал с голоса. Всего четыре дня назад в этой деревеньке, проявляя неслыханное геройство, доблестно сражался мой отряд, снискивая себе вечную память отечества, о котором так много писал мой великий однофамилец! Перед глазами одна за другой предстали картины славного сражения. Вот князь Мошкин, подобный чёрной птице на холме, покачиваясь от ран, добивает врага колющим предметом; вот ваш покорный слуга в скуфейке набекрень поражает градом горючих и неогнеопасных слёз видавшего виды противника, тот остолбенев, едва не обращается в бегство. Однако как всё преобразилось с тех пор: фасады бревенчатых построек выбелены умело и приворожительно, словно не секрет, чего не хватает глазам путешественника в этик краях, заброшенных никак не ближе человеческой мысли; встреченные повсюду дети с горьковатыми улыбками нарастающего детства и, наконец, аккуратно скошенная трава, покорно разрешающаяся благовонием под ногами... Я не стал доискиваться у девушки, зачем она взяла свежий французский роман с Абрамом Терцем, но сразу спросил о своей книге, желая продолжить беседу, начинавшую мне нравиться. Моя собеседница уклончиво рассмеялась. И в этом смехе, казалось, не было ничего похожего на ответ, и всё же я растолковал по-своему эти раскаты. — Вы грубый солдат, и вам будет тяжело объяснить... — Сделайте мне одолжение, объясните! — Вы, вероятно, дезертир и вас ждёт трибунал! — Такой вздор мог прийти в голову только безумному! — y каждого кадрового офицера должны быть часы... Я протянул руку и засучил рукав. Красный раструб неохотно открыл запястье, ничем не отягощённое. Часы пропали. — Вот, видете! Вы подтверждаете мои предположения. — В отечестве моём творится Бог весть что... Часы украли... — АХ оставьте, сударь, вашу болтовню; отечество нимало вас не тревожит, вы всё время смотрите мне на грудь! 0 моём беспутстве, пожалуй, кроме меня не знал никто; издавна научился я владеть собой в присутствии представителей прекрасного пола и ни разу не был обвинён в ветренности, доставшейся мне, кажется, по наследству, но контролирую ли я свои поступки теперь? Нет! Я продолжаю смотреть на широкий вырез платья моей собеседницы, облизывая губы, жадно, словно бы от жажды, напоминая себе заболевшего ментора, приставленного ко мне во времена моей дивной неопытности. — Скажите мне ваше имя. — Андрюша. — Очень приятно, — Нюша. Я, пытаясь понравиться и произвести впечатление, стал рассказывать разные военные истории, умело подставляя своё имя под разнообразных героев. Нюша угадала маршала Жукова и сказала, что я — в точности он, только плюгавого вида. Разрыдавшись как младенец, я предъявил ей документ, разъяснявший мои боевые качества. Нюша смягчилась и пригласила разделить с ней скромный обед. Пройдя несколько однообразных наскоро вспаханных полей, мы вошли в строение, напомнившее мне тир и баню одновременно. Единственное окошко лениво разливало желтоватый свет, в котором купался огромного вида подросток. Не слишком удачно сдержанное равновесие придавало силу некоторым выражениям, которые я успел услышать c порога. — Это мой братец, как всегда пьёт до беспамятства, а потом ему сказки читай! — Зачем ему сказки? 0н же на ногах не стоит, — удивился я, желая лишь того, чтобы беседа наша длилась. Нюша не ответила на вопрос, но произнесла снисходительно: — Боренька, ты случайно стола нашего не видел? — Я стол ваш собачьему сыну заложил: мне нужно было подлечиться — А что же с кашей стало? — Кашу вашу ещё третьего дня слопали. Нюша виновато посмотрела на меня и, взяв под руку, пригласила в трактир. По дороге мы сделались друзьями. Гряды вывороченной земли поплыли в обратном порядке серыми волнами. * * * Трактир стоял около железнодорожной станции, привыкшей отказывать тяжёлым товарным поездам, — он был пусти невыносимо деревенек. Мы попросили подать любое блюдо из курицы и молодой официант в зелёной кепке обслужил нас по высшему разряду, растянув нашу трапезу до самого вечера. Нюша поведала мне некоторые тайны своего сердца, я стал неизъяснимо привязываться к ней и уже было собрался открыть ей своё чувство, как в трактир внесли господина с удивительно знакомой внешностью. — Товарищ Гоголь найден на рельсах; не могли 6ы вы, дорогой путешественник, немного п оследить за ним? — слова, обращённые ко мне, произнёс почтенного вида старец в шлафроке, на котором была вышита эпиграмма моего детства. — Я, да будет тебе известно, не "путешественник", — я солдат! — неожиданно разгорячась, ответил я, дивясь своей резкости, ранее мне не свойственной. Старик смутился, но продолжал как начал: — Теперь все путешественники амуницию в армейских магазинах приобретают, так я решил, что ваше благородие из путешественников образовалось... — Ладно, ступай с Богом! — прикрикнул я. Старик поклонился и, приняв равнодушное выражение лица, исчез. Всё это время Нюша смеялась неудержимо. Спящий Гоголь был искусно посажен за соседний столик, изображая важное присутствие. Я решил взять великого писателя с собой, не думая об ответственности, на меня возлагавшейся. С помощью официанта Гоголь был перекинут через моё плечо, не ощутившее ни малейшей нагрузки. 2 Коль скоро читатель мой позволил мне некоторую вольность слововращений, приму и я от н его ряд сентенций и от его же имени пожурю себя на досуге, а тем, кому всё нипочём, продолжу рассказывать o случившемся так, как сочту нужным. Три, четыре или пять дней, проведённые мной в деревне Шмепёвка, по милости известного писателя были отравлены печалью и ожиданием, истомившими мою душу до крайности. Нюша оказалась изрядно чувствительной, она похвапяпа мои сочинения, и я видел выступающие на её глазах чистые слёзы и слышал, как она всхлипывает перед старенькой мерцающей лампой, не приносящей ни света, ни тепла... Всякий сочиняющий человек испытал 6ы на моём месте столько же наслаждения, сколько испытал его я, глядя в лицо этой простой, восхитительной девушке. Моё сердце воспылало необыкновенно сильной страстью, открыть которую мешал лишь спящий рядом Гоголь: он смеялся над каждой моей шуткой, не открывая глаз, кашлял до приступов, когда я п риближался к Нюше, разговаривал сам с собой, бормоча какие-то латинские фразы, и прочее. Я с в еликим усилием отгонял прочь дерзкую — и по сей день стыжусь её — мысль, мысль об убиении писателя едва пи не самого выдающегося в истории моей отчизны. Нюша приносила различные предметы, имеющие острые окончания — я выделил серп и сапожный молоток. К чести своей скажу, что не только не причинил Гоголю ни малейшего вреда, но и Нюше н аказал отнести все инструменты в сарай, где она их и нашла, когда мысли наши витали вокруг греховного действа. Случай с аптекарем, у которого я имел неосторожность заказать яду, также п ошёл на руку: старик спрятал склянку так далеко, что не смог отыскать её к положенному часу. * * * Вечерами Нюша любила бывать в неглиже, подражая г-же де Сталь, и уговаривая меня последовать её примеру. Я же искал разные способы остаться в камзоле, так как он искусно скрывал некоторые мои физические недостатки, о коих не хочу здесь распространяться. Окончив очерк истории деревни Шмелёвка, я решил не задерживаться в ней бале и, позавтракав чем Бог послал, стал собираться в дорогу. Нюша появилась на пороге с чёрным пакетом в руке и обратилась ко мне, используя всю нежность своего языка: — Ты уже покидаешь меня, милый? Я молча кивнул, с интересом разглядывая, что она принесла. —А я тебе — позволишь ли — подарок хочу устроить. Позволь! Ну, что у тебя ещё за подарок? — Это кафтан моего батюшки, примерь-ка! — тут Нюша открыла свёрток, вынутый из чёрного полиэтиленового мешка, и перед моими глазами загорелась красная ткань. Я взглянул в умоляющие глаза Нюши и решил без пререканий "примерить подарок". В минуту, когда я остался без камзола, бедная девушка закричала, словно увиденное вонзилось в н её ржавым тесаком. Гоголь открыл глаза и тоже вопил до тех пор, пока я не надел кафтан. Наскоро распрощавшись с милыми мне стенами уютной избы, я выбежал на улицу и оказался окружённым пьяными казаками, вооружёнными копьями и пистолетами. Растерявшись на мгновение, я хотел было силой оружия пробить себе путь в живой стене, и уже заносил нож над головой, как вдруг в толпе раздался крик: — Государь! В эту минуту мужики упали ниц и их бритые головы, оставшиеся без шапок, склонились ко мне co всех сторон. Где-то разорвалось ядро, послышался шум разрушающейся избы, также крики женщин. Меня подхватили под руки двое рослых казаков и, сильно ругаясь, повлекли неизвестно куда. Повсюду происходило жаркое сражение. Там, где ещё вчера собирал я полевые цветы для н ежной Нюши, теперь проносились обезумевшие лошади, избавившиеся от своих седаков, попавших под ливень картечи. Когда я понял, что происходит, мне сделалось нехорошо. — Пётр Фёдорович, — сказал мне прямо в ухо бородатый казак, — чай перемудрим нонче сатану? Я не решался говорить и сдержанным дыханием ощущал острый запах нечистот, распространившийся от казака, ко мне обращающегося. Оный не отходил от меня ни на шаг, успевая что-то кричать пробегающим бунтовщикам. В сиё время, пробившись через многие ряды черни, появился передо мной офицер, под окровавленной повязкой которого блестели знакомые глаза. То был поручик Зубравин — смелый воин и мой непосредственный командир. Он целился в меня из пистолета и, крича страшные ругательства, казалось, не обращал никакого внимания на свиреповидных мужиков, окружавших его. Я приветливо улыбнулся и хотел было кинуться с радостию к нему, но не успел: Зубравин п рострелил мне высокую шапку, неизвестно кем надетую на меня. Следующий выстрел принял на себя слеповатый инвалид, привставший из-под моих ног с деревянной каталки. Пуля попала в плечо и обагрянипа бедного вида полукафтан. Смелый поручик, растолкав казаков, кинулся к лесу и вскоре затерялся среди деревьев. Тем временем повсюду рвались ядра, не причиняя никому вреда. Громко стонал смертельно раненный инвалид, спасший меня от неминуемой гибели. На глазах увеличивалось число мятежников. Смеясь, они подавили батарею, бившую по деревне, и таким образом оказались в ооружены двенадцатью пушками. Я силился догадаться, чей отряд выступил против бунтовщиков, но ответа себе не представили потому решил узнать о том из исторических материалов, с усердием собранных мной до сего времени. С трудом добрался я до избы, в коей по рассеянности оставил я драгоценные бумаги... Шумно раскрыв дверь, я увидел такое зрелище: Нюша сидела верхом на Гоголе (уже вовсе н е спящем) и, страстно пружиня, мотала головой, издавая приглушённые стоны. Тут же в изголовий писателя озорничал Боренька, слизывая капельки пота с великого лба. Я притворно извинился и, схватив свой походный ранец, выбежал прочь. Оказавшись на крыльце, я услышал грозный голос: "Самозванец!" - и в то же мгновение чья-то сильная рука схватила меня за мочку уха, после чего я долго визжал не своим природным звуком. Несколько гвардейцев вязали мне руки, больно заламывая за спиной, а один офицер, морщинистый старичок в запылённом мундире, подбежал ко мне и, схватив за запущенную к тому часу бороду, вырвал клок. * * * Боль всё ещё не оставляла моего несчастного тепа, когда я сидел в деревянной клетке, подобный раненому зверю. По лицу моему непрерывно катились слёзы. Солдаты, охранявшие моё позорное заключение, то и дело отгоняли деревенских ребятишек, пытавшихся добросить до меня куски хлеба и какие-то лепёшки; в точности так поступал я в петербургском зверинце, когда оказывался перед вольером с хищниками. Вдруг среди прочей мелюзги я увидел Бореньку, особенно продвинувшегося к моей клетке. Он взмахнул рукой, на которой я успел заметить мои офицерские часы, и сильно, не по-детски что-то бросил. Очнувшись ночью до света, я сразу поднялся на ноги, ушибав голову о низкий потолок клетки, но не почувствовав новой боли, закрыл ладонью запёкшуюся кровь на рассечённом лбу и снова упал замертво на пол, обезображенный кусками пищи и моим собственным калом. Очевидец (в то время едва вышедший из отрочества, ныне - старец, увенчанный славою поэта и рок-музыканта, Б. Г.) так описывает утро следующего дня: Полководец с интересом следил за поведением славного мятежника, и малые знаки усердия оного над ранами потешали его любопытство. И граф Епьцын, подошед к клетке с лучом вепиколюбия, с гласом, присущим долга нашего, воспросил: "Кто ты таков?" - сопроводив слова долженствующей пыткой кнута и очей своих. "Емельян Иванов Пугачёв", - был ему ответ из клетки. "Как же смел, ты, вор, назваться государем?" - оставив почести, умалившие накануне заслугу, продолжал Епьцын. Известен ответ, каждое слово которого до меня доходило: "Я не ворон", - возразил Пугачёв, играя словами и изъясняясь по всему обыкновению иносказательно - "Я воронёнок, а ворон-то ещё летает". 1994 год.