QUARTER 2028 ГОДА
  "Мне теперь кажется, что увидев его впервые, я как бы его узнал: он мне был знаком по будущему." B. Набоков

1

Зная, что, прочитав этот роман, вы, наверняка, захотите вернуться к началу, то есть к этим самым строчкам, в поисках высшего смысла, к ответу, который, возможно, когда-то был дан на ваш ещё не до конца сформировавшийся вопрос... Но вряд ли, говорю я уже теперь, найдёте вы здесь удовлетворяющий вас ответ. 80-первых, склонность к таинственности, в равной степени распределённой между нами, обуспавливающей интерес к данному произведению, — гнусное следствие моего заигрывания c читателем, которое я терпеть ненавижу в окружающем литературном мире, и по мистическим причинам культивирую которое на данных страницах... И не то чтобы в этом была какая-нибудь корысть или необходимость, наоборот! С тех пор, как потребности в литературе отпали у большинства нашего населения, любезности в его пользу co стороны писателя выглядят нелепо и пошловато, тем не менее, я почти сознательно удерживаю подле себя растворяющуюся многомиллионную тень... Мне так удобней. Во-вторых, размытость самого вопроса, существующего, не исключаю, лишь в виде сомнения, замешанного в молекулах чуткого ко всяким идеям воздуха, по крайней мере для тех, кто точно представляет себе, каким образом идея может висеть в воздухе. Опять беспричинно пользуюсь массовым шаблоном, заляпанным миллиардами отпечатков, вместо того чтобы легко скользить по просторам родного языка, опрокидывая помпезные и уродливые, c отвратительными многовековыми наростами, вазы деклассированных клише... Да простит меня Бог, наделивший меня бесполезными своими дарами вроде оригинальности, ни на грамм не использованной мною по причине полной ненадобности... Я начал c клише, клише же и продолжу.
Мы познакомились зимой 1985 года в районном военкомате. Плотно прижатые друг к другу толпой, готовой к отбиванию воинской повинности, мы разговорились. После несколько раз
встречались по распространённому среди нашего поколения поводу,а именно для объединённой
деятельности на ниве рок-н-ролла, но всё кончалось обширными разговорами с расставпением по местам "культурных ценностей" и дальше того не шло. Впрочем, однажды даже поиграли что-то на гитарах, удовлетворясь объяснениями с обеих сторон, почему лажовый звуки так далее. Будучи в рядах Вооружённых сил, вяло переписывались, всё увеличивая и увеличивая промежутки между
письмами; под "дембель" наша связь умерла. Мало что вынес я из тех времён, только, пожалуй, странное чувство лёгкого страха при написании адреса на конверте: кажется, что что-то не так, что незаметно допущена ошибка в цифрах, в расположении строк. Эту "паничность" не сумел изжить до сегодняшнего дня, так и истерикую, вкладывая конверт в синий железный ящик с криво наклеенным американским орлом.
Да, читатель, надобно тебе сообщить, что вот уже семь лет я живу в Нью-Йорке, в самом центре, где всё вокруг дополняется этим самым словом: Центральный парк, Линкольн центр... Я, даже не видя причин, сделавших бы моё проживание в данном месте чуть более комфортабельным, отмечаю зачем-то престижность своего адреса — просто не могу удержаться от потребности бесконечно подчёркивать свою значимость, не ограничивающуюся, естественно, одним адресом. Раскидаю остальные достоинства по всей книге — для тебя, мой закомплексованный читатель, для тебя, моё топорылое животное! (Вот щёлкнул мой первый капкан! Сколько особей из твоего стада угодило в него? Слышу это мычание, хрюканье, блеянье: "Он нас м-е-е, м-е-е... не уважает! Кретины!) Почти невозможно писать отвлечённо, когда ты, читатель, наступаешь на больное место. Сядь в моё кресло, посмотри моими глазами на это скопление дебилов, лишённых элементарного вкуса, загляни в эти тупые совдеповские глаза,
может, тогда ты начнёшь понимать меня лучше, я не говорю — полностью, сам догадайся почему...
Однако вернёмся к повествованию. Речь идёт о давнем мимолётном знакомстве,
нурнувшем под коричневатую воду перестройки и показавшемся вновь у берегов Америки. Я
нередко хожу пешком из нижнего города до дома, особенно, если погода ничего не имеет против меня лично и не закатывает истерики, заливая прямолинейные улицы города отвратительными слезами. В тот раз я шёл с одним американским фотографом, чьё итальянское происхождение заметно отличало его лицо от моего, типично северного, славянского. Не вспомню, о чём мы говорили, тем более, это не имеет никакого значения теперь. Леонид стоял на углу улицы, уткнувшись носом в карту сабвея. Я привык встречать в Нью-Йорке старых петербургских
приятелей и знакомых, но увидеть здесь Леонида было крайне неожиданно. Он встрепенулся, услышав своё имя, потом весь оживился, и я, словно дождавшись конца оцепенения, заключил в объятия чучело, чуть подогреваемое изнутри для пущей иллюзии жизни. Впрочем, я с радостью клюнул на эту приманку и, скрывая разницу между нами, чуть ли не искренно радовался полузнакомому лицу. Своего итальянца я представил как крутого фотографа (моё древнее качество: раздавать направо-налево кредиты кому попало). Итальянец смущённо улыбался не менее смущённому "суперклассному" гитаристу из Петербурга. Те одиннадцать лет, что пронеслись co дня нашего последнего свидания, были бессильны что-либо изменить, по крайней мере в нём. Из-за плеча Леонида выглядывал убогого вида, всегда узнаваемый русский дерматиновый чехол, в котором лежала та самая двенадцатиструнная гитара, что двигала его речитативные тексты в сторону песен. Я готов поспорить на что угодно — там, в обшарпанности чёрного ломкого мундира, жила мумия старой табуретки, испортившей музыкальное чутьё не одному советскому человеку.

2

С тех пор как первая глава оборвалась, прошло некоторое время, так что и не надейтесь на мастерскую склейку событий, которые намерен я теперь перемешать. Co временем поменялся и я. Отныне обращайтесь co мной как co своим братом, ибо снобизм мой поутих под действием общеизвестных лекарств. Обломы выстроились перед моей дверью и вежливо постучались. Для того, чтобы не впустить их в дом, нужен красивый, убедительный предлог — его у меня нет, я затаился, прошу меня не выдавать! Мне страшно. Страх сравнял меня с тобой, читатель, он оглушили ослепил меня, сковал мои движения... Но не бойся, на эту книгу он повлиять не в силах, по крайней мере, пока существуешь ты о ответственность моя перед тобой. Итак... оглушён, но городской шум вырастает под окнами: вот просигналил автомобиль, вот прошуршала крыльями слетевшая откуда-то птица, вот наладился равномерный гул Коламбус-авеню, вот, наконец, появился голос Леонида: "Ну, буду пока выступать по клубам, думаю, там меня заметят, в общем,
найдётся менеджер, и где-нибудь лет через пять будем ездить в длинном лимузине..." Я слышу всё это, и странное душевное волнение охватывает меня — кажется, я уже знаю эти слова, но от кого? Почему я опять неспокоен? Признаться? Признаюсь! Дело в том, что я тысячу раз проговаривал себе эту фразу, повторял безо всякого отчёта, она капала на моё сознание с тёмных
высот, стачивала моё представление o реальности — до тех пор, пока в одно прекрасное утро долги не довели меня до изнеможения и я не сломал свою гитару об угол, залитый едкой мочой бездомного. Гитара, даже в раскуроченном виде, продолжала источать гибельную сладость иллюзий. Я оставил её на том же месте памятником глупости, затащившей меня в тупик. Несколько месяцев компьютерных курсов обучали меня действительности, смывая краски ещё долго
продолжавшегося сна. Я услыхал вокруг множество инструментов, я поразился гениальности музыкантов, красоте их гармоний, нечеловеческой техничности. Я плакал, глядя на свой убогий мир, который создавал с таким трепетом и энергией столько лет: одна жалкая комичность, ни одной настоящей идеи, сплошное подражательство, грубо подкрашенное дегенеративными амбициями. Я устал! Экран моего компьютера показал мне новые краски, сделал трёхмерной мою жизнь. Я стал оживать, забывая ту грязную, засиженную тараканами плоскость, на которой таял бледный силуэт, некогда бывший мной...
Итак, я вижу перед собой его лицо, оно не поддаётся наложению на коммерцию американского телевидения, как ни старается моё воображение, как ни выбивается из сил моя снисходительность. Нет энергии — пустые, вялые колебания жалкого ритма. Леонид играет, раскачиваясь на стуле. Послушаем дальше, может, что-то появится, дадим ещё один шанс!
Я отвлекаюсь, истратив все силы на компромисное уничтожение дня, говорю о своём, отчасти намеренно, хвастаюсь своими и чужими достижениями, которые в этой стране так заманчивы и прилипчивы. Поставив гитару рядом с моим компьютером, Леонид не замечает, как чахнет кусок фанеры, как огненно хохочет пластик. Мне нечего ему предложить. Возможно, я нахожусь в плену: моё войско подчинено более сильному, чему-то лучше выживающему, и я просто привык к решётке, через которую наблюдаю теперь жизнь, да, просто не замечаю скрещения прутьев между нами... Я не сказал, что они существуют на самом деле, я лишь допустил это. Но если Леонид теперь на свободе, а я в плену, то почему он так невообразимо нуждается во всём? Одалживая ему бесконечно, я не говорю сейчас о деньгах. В чём моя несвобода? Я могу свободно передвигаться в пространстве, уютно обставленном для меня, я ни от кого не завишу, что, по-моему, немаловажно...
С этими мыслями вывел я вас к Центральному парку и там рассеял по всем тропинкам. Мне нужно отдохнуть от вас хотя бы на один день. Ступайте по своим делам, наслаждайтесь природой, бегайте по магазинам, ведь это, насколько мне известно, — цель вашего визита.

3

Моя книга не будет длинной, она всё же сильно зависит от показанной в ней истории, а история коротка. Пользуясь классическими приёмами, я достиг, чего хотел, — читатель мой co мной, к тому же теперь мы связаны с ним чем-то общим, ненасытным. Я люблю веселиться в компании, но болеть предпочитаю один. Потому в спрессованных десятилетиях не мелькают лица, подточившие моё бытиё, подрубившие бастионы моих крепостей, иными словами, спешащий перебежать нам дорогу типичный гражданин важнее, чем покинувшая меня с двумя детьми жена. O ней написано мною достаточно, и я ограничусь лишь запоздалым признанием: когда бы не подслушанный мною телефонный разговор, она не ушла бы в тот летний удушающий нью-йоркский вечер к едва развившемуся роману, к его ещё плохо очерченному контуру... Кажется, я сам не оставил ей выбора. Привезённые на уикэнд дети соскребают с залеченных временем ран розовую неизвестно откуда пересаженную кожу, воздушная, немедицинская кровь капает на однополые игрушки...
В нашем фокусе, как и прежде, Леонид! Пять лет пронеслись издевательски-стремительно. Я открыл свою компанию, приносящую солидный доход (впрочем, что считать "солидным"?). Одним словом, мне хватает на алименты и на жизнь, я отказываю себе разве что только в иноппанетных удовольствиях, о которых не осведомлён в достаточной для сожаления мере. Два года назад принимал в своём загородном доме петербургского приятеля. В течении нескольких дней я загружался нестерпимой глупостью, звучащей в устах Леонида раздражающе-смешно. Мой
тридцатишестилетний ровестник, одетый в двенадцатидолпоровый костюм, городил чепуху про предстоящие контракты на несметные миллионы, притом, насколько я понял, в багаже у "гениального музыканта" за последние годы не прибавилось ни одной новой дописанной до конца
песни. Допустим, проблемы, существующие вокруг него, огромны, ноя ведь именно об этом и говорю! Включите радио или телевизор, послушайте три-четыре песни, и вы всё поймёте. Вернитесь в прошлое, в мой дом, сядьте около камина, взгляните на Леонида, сравнивающего себя с только что попавшей на обложку "Дитейлз" звездой - вы захлебнётесь собственным смехом. Ещё раз благодарю тебя, мой компьютер, если бы не ты, разделил 6ы я смехотворную участь с этим кретином! Дарю ему очередную тысячу долларов, исключительно за наглядность примера. Он
н азывает мою дотацию долгом, пусть так. Я плачу не из благородства. На сколько хватит ему этих денег, когда опять возникнет он передо мной? Купит ли он себе одежду, истратит пи все деньги
на дешёвые примочки для своей дерьмовой гитары, размножит пи в ирландском кабаке свои иллюзии - мне всё равно. Улицы Манхэттена, в большинстве своём не знающие поворотов, живущие от одной реки к другой, заливаются весенним солнцем, чуть изломанным небоскрёбами делового центра. Двадцать первый век размахивает знамёнами дальней, опять не задевшей американских берегов войны, лишь в ресторанах всё больше покалеченных мужчин, но они пьют виски с такой лёгкостью, что и строки мои не тяжелеют от сочувствия.
У меня появились первые великовозрастные признаки - я подолгу сижу y подъезда, разворачивающего своё бесполезное богатство за моей спиной. Мне нравится наблюдать, изредка я сам становлюсь объектом наблюдения, но чаще - лишь второстепенным звеном для
восторженного туриста. Он смотрит на меня несколько секунд, даже не успевая заметить моих модных, но уже чересчур практичных ботинок, моего шикарного дизайнерского костюма, к которому тонкий специалист около часа подбирал галстук... потом сразу ныряет за моё плечо в позолоченную ловушку подъезда. Тут-то я и начинаю изучать прохожего! По поднятым вверх глазам я узнаю в нём заискивающее любопытство бедняка. Моим богатым соседям безразлично, что происходит в окнах буржуйского дома - они знают этот быт изнутри и любят его.
Я написал четыре книги, я точно помню, сколько я потратил на то, чтобы книги эти лежали в
магазинах, я сделался продюссером модной группы из Сиэттла, два миллиона долларов вбухап в непонятный, чужой мир татуировок, вставленных в груди колец, таких же, какие носит моя третья жена, что моложе меня на двадцать шесть пет... Обратно вернулось целое состояние. Мой сын отказывается говорить по-русски. Месяц назад уволена русская няня, она была, кажется, весьма симпатична или только не отвратительна, я не знаю. Моя огромная библиотека отстранилась от меня безумным количеством книг, - не успевая прочитать их, я заказываю новые шкафы и полки... Иногда я чувствую себя отчуждённо от всего, что окружает меня: вот звуки странной музыки, доносящийся из комнаты жены, вещи, оставленные ею повсюду, зелёный космический корабль, в котором мистическим образом путешествует в другие галактики сын, - это так сюрреалистично!

4

Равномерный гул работающих повсюду кондиционеров, усугубляющих обморочную духоту июльского Нью-Йорка. Беспричинно, отправив жену и ребёнка на дачу, остался в городе. Вышел купить какую-то безделицу. Сделал пару шагов и замер: обгоняя запрудившие улицу автомобили, с трудом удерживая равновесие, ехал на скрипучем велосипеде Леонид. Не знаю зачем подавил желание окликнуть его, возможно, тем самым я уже позволил закрасться в мою жизнь страшному
происшествию, не хочу произнести "преступлению". Леонид затормозил, встал на одну ногу и
в друг, перекинувшись весь на одну сторону своего велосипедного скелета, потянулся за чем-то к земле. Я заметил блеснувшую монету, цент, очевидно выброшенный или потерянный прохожим. Почему я даже не предположил, что сам Леонид мог обронить эту мелочь? Ведь он сделал всё, чтобы я поверил в это: затормозив, полез в карман, словно вспомнив что-то, потом повертел
вокруг головой, а уж затем стал нагибаться к монете. Почему я не удивился, когда через
некоторое расстояние велосипедист вновь наклонился?
На другой день примерно в то же время Леонид проехал под окнами моего дома. Мне пришлось провести у окна не больше двадцати минут. "Выйду завтра ему навстречу, спрошу о контрактах, поиздеваюсь немного, возможно, денег предложу, естественно "в долг" - с
этими мыслями я погрузился в свои дела.

5

Я спустился, собирая соседей по дому в зазеркаленны й ящик лифта. Заняв определённое место, получив нужную точку зрения, стал изучать свой профиль, сделавшийся за последнее время особенно благородным. Поймал взгляд симпатичной старушки, смущённо отвёл глаза. Получилось что-то не то. Старушка распрямилась спиной своего отражения. Лифт завис непонятно где, вошёл доктор с восемнадцатого этажа. Под ногами ускоренно задышала истерическая болонка с омерзительным бантиком между ушей. Старушка смогла мило улыбнуться, но эта улыбка с опозданием долетела до меня в многократном отражении. Я улыбнулся без повода. Кушак жёлтого
пальто съехал ниже, верблюжьи складки на спине исчезли. Я вышел последним. Чёрный плащ, серое и жёлтое пальто цветными пятнами разъехались в разные стороны в проёме в проёме огромной двери. Должно быть, дом этот предназначался для важных великанов, - всё в нём неестественно преувеличено.
Времени у меня почти не было, ноя почему-то не торопился, пользуясь всем, что попадалось мне навстречу, как предлогом для остановки. С патологическим любопытством рассмотрел бессмысленный комод, даром что старинный. Кажется, я единственный в этом доме обитатель, у кого в квартире нет антикварных штучек. Одно из двух: либо я терпеть не могу хромоногую рухлядь на кошачьих папках, либо ничего в ней не понимаю. Второе, пожалуй, я не стал бы отрицать, когда бы ты, читатель, принял его как следствие первого. Потоптался немного у камина, разглядывая конверты: "Не мне, не мне, не мне..." Консьерж покосился на меня, стараясь улыбаться естественно. Я погляделся в зеркало: глаза потушены чем-то тревожным. Откуда это у меня, с чего бы это? Заметив своё внешнее волнение, я был уже не в силах остановить волнения
внутреннего, - в меня впилось жаркое чувство страха.
Я отошёл от камина. Долго ждал знакомую даму, как нарочно медленно приближавшуюся к дверям, пропустил её, вышел на улицу. Постоял под сине-зелёным навесом, словно решая, стоит ли вернуться за зонтом. Дождя не было. Подъехало такси, напрасно просигналив, нырнуло в поток себе подобных. Я отогнал привычным жестом ещё два автомобиля. "Успею дойти до угла, куплю сигарет". Дошёл, успел. Втянув сомнительного дыма, принялся убеждать себя, что становлюсь спокойнее. "Почему не оделся скромнее?" Я действительно мысленно выбрал накануне серый плащ и простые ботинки. "Как я его раскусил!" Глядя на проезжую часть, я стал рыться в карманах и понял, что кроме сдачи от пачки сигарет у меня нет ничего. "Тем лучше, заманю домой!" Волна
безумного волнения накатилась на меня - вдалеке показался велосипедист. "Сейчас удивлённо
окликну его: "Лёня!?" Издевательски, он застыл у дальнего светофора. "Кретин! Мог бы проскочить!" Свет переменился. "Как я мог обознаться?" Высоко поднимая колени, мимо проехало седовласое привидение женского рода. "Хорошо! Значит, поступим иначе!"
Неожиданно выскочил из-за машины новый велосипедист. Приближаясь, он приобрёл щемящие, колющие моё нутро черты. Новая мысль именно "мелькнула" у меня в голове. Я достал монету и бросил её на съедение железному монстру. Монета осталась лежать в ожидании своей участи. Леонид, должно быть, заметил приманку, стал снижать без того подозрительно низкую скорость. И вот серая, как мне показалось тогда, рука стала вырастать страшным тюльпаном из ветхого рукава. Я ликовал, не обращая внимания на пламя, охватившее меня. Человек наклонялся, и ничто не могло так действенно помочь ему сейчас... Я даже увидел его радость, ощутил всем телом, превратившись в самого Леонида. Но тут резкий толчок смешал все ощущения, боль выбила меня из седла, распоротая промежность горячо замкнула моё сознание. Раздавленный нестерпимым кошмаром, я приходил в себя, меня тошнило в радужную пустоту, где в скользких кругах цветных разводов, упрямо выставив разбитый лоб, смотрел на меня мёртвый автомобиль. Я Висел в пространстве на чьих-то руках, и страшные слова капали из моего человеческого гамака: "Никто никогда ничего не узнает!"

окончено 26 декабря 1995 года.