РОМАН В ПИСЬМАХ
 
Нью-Йорк. 25 апреля 1995 года. Милая, милая Джуди!

Почувствовав Вашу склонность к оригинальностям, я решился написать уникальный, и потому весьма "оригинальный" по жанру роман, а именно - роман в письмах. Мне не с чем сравнивать Вашу начитанность, да и вообще упомянать здесь о ней было бы нелепо, но намекнуть не мешает, так как она наглядно доказывает ценность моей идеи. Вам, возможно, уже кто-нибудь
д оложил - я человек отнюдь не тщеславный и, скорее, отношусь к числу тех скромников, что сидят да помалкивают. Судите сами, ведь я даже не ищу Вашего знакомства, сделавшего бы, безусловно, нам обоим честь. Между прочим, письма эти я тоже не собираюсь отправлять ни почтой, ни с доверенным лицом, которое, случись такая надобность, непременно сыскалось бы.
Если Вам не до конца ясна картина, я готов дорисовать её, как подсказывает мне сердце,
н емного беспокойное для человека моих лет. Всё, что известно обо мне из газет, я бы отнёс, скорее, к вымыслу, чем к истине, но раз уж принято доверять газетам, то можно и их присовокупить к рассказу обо мне как лёгкие штрихи, завершающие нашу картину. Вы не тот человек, с которым я стал бы обсуждать своё прошлое, но для нашего сближения лучшего, чем перейти к воспомснаниям, и не найдёшь. Мне шёл седьмой год, и Вы, кажется, недалеко тогда ушли от моего возраста, когда моё имя впервые попало на страницы нью-йоркских газет, помните? "Шестилетний Алэн Милз убивает своих родителей!" Да, этот неброский заголовок в "Нью-Йорк Пост" так легко всплывает в памяти, изрядно перегруженной на сегодняшний день. Может быть, Вам чуждо держать в голове не относящиеся к Вам лично вещи, тогда, конечно, Вы вправе и не
п омнить ту крошечную статью в криминальной хронике, которой всего на шесть лет меньше, чем нам. Иногда я думаю, что всё наше поколение, я имею в виду родившихся в 1917 году, воспитывалось на проказах и шалостях, потому-то я и начал с них. Описанные в забытой Вами статье мои похождения я вспоминаю с улыбкой, ибо это было самое бессознательное действие, совершённое мной за последние семьдесят лет. Чтобы Вам не пришлось гадать о качествах моего характера, опишу в следующих письмах пару событии, наиболее точно показывающих мою сущность, и избегу тем самым Ваших наводящих вопросов. Спешу закончить данное письмо обещанием писать Вам чаще и пожеланием Всего наилучшего.

Ваш Алэн.

Нью-Йорк. 28 апреля 1995 года. Нетерпеливая, милая моя Джуди!

Как это мило биться с кем-то 06 заклад, что Вам пришлись бы по вкусу данные строки, будь они теперь перед Вашими глазами. Но я навёл справки и знаю, что Вы стали совсем слепой, к тому же в устной речи для Вас открываются всё новые и новые белые пятна. Не зная иных способов передать Вам свои чувства, я продолжаю, как и обещал, обращаться к Вам письменно. Я совсем не хотел описывать Вам свои построения и эти бесконечные обыски в моей камере, но так уж сложилось, что они стали частью моей, а с некоторых пори Вашей жизни. Так же, как мы в давно забытые двадцатые вдали друг от друга росли и развивались, развиваются наши столь необходимые теперь качества: Ваше любопытство и моя интуиция, ведь Вам так много хочется узнать обо мне, а мне, в свою очередь, догадаться о Вас. Я Вам откроюсь: с тех пор как наше притяжение сделалось смыслом нашего существования, я буквально превратился в зверя, беспощадного, готового на всё зверя, и дело тут, конечно, не в прутьях клетки, в которой меня содержат по другим причинам, дело во мне самом. Страсть, ощущаемую мной теперь, иначе как звериной я, да и Выя пожалуй, тоже, не назову.
На моём счету есть многие вещи, от которых я отказался бы, будь у меня слабый характер, но то, что делаете Вы co мной, беспримерно. Я даже будто бы слышу Ваши слова, будто 6ы вижу Ваш неописуемый стан, и поскольку стан неописуем, то молю, позвольте описать хоть голос, Ваш волшебный голос, обращённый ко мне, по крайней мере таким, каким я слышу его. Близится вечер, и хрусталь дивного звука, посланного Вами, вплетается уже в вечно горящие длинные лампы
дневного света, в знакомые прутья камеры, с этой минуты по-другому воспринимаемые мной. Где я? Мой Бог, я ждал этого, я читал об этом столько книг во всех тюремных библиотеках, куда
только меня допускали, но то, что это может произойти co мной наяву, я и не надеялся. Джуди, я буду писать Вам, до скорого письма.

Ваш Алэн.

Нью-Йорк. 2 мая 1995 года.

Я благодарен Вам, а на деле получилось — заставил Вас поволноваться, но клянусь, всё в порядке, даже лучше обычного. Деталь — подошвы моих сникерсов перестали протираться, ибо я перестал бесцельно передвигаться по камере и оставшееся от уборки время провожу в лучах единственной в камере лампы, словно через неё, Вы, моя милая Джуди, передаёте мне своё тепло, и я так чувствую Ваши ласки, сопровождающие это тепло, что, словно котёнок, забываю обо всём остальном, но в отличие от котёнка, хоть я и зверь, я делаю это сознательно, как было сказано выше и, после единственного случайного в моей жизни поступка, ничего не намерен осуществлять без участия разума. Но как мне быть — Вы владеете моим разумом теперь, моими бесконечными просторами ума, как мне прикажете быть, если вдруг Ваша впасть оборвётся? Нет! Нет! Даже не наводите меня на эту мысль, пусть философы купаются у берега вечной реки! То, что происходит между нами, никогда не кончится!

Алэн.

Нью-Йорк. 14 мая 1995 года. Божественная Джуди!

Это случилось! Мы работали в нашем тюремном дворе, и вдруг от одной только мысли о Вас, это случилось. Несмотря на наше непродолжительное знакомство, мы едва ли не самые близкие люди на свете. По нашим отношениям я научился сверять время, я научился равнять себя по ним, оценивать себя относительно них. 0 результатах можно поговорить позднее, ведь у нас впереди целая вечность, мы должны помнить oб этом, а сейчас — только Вы, только ощущение Вас! Моя память не знала такой работы, но, признаюсь, я и не ведал впечатления сильнее. Вы верите мне, хотя пойти теперь на обман я могу проще, чем на самое кровавое из моих преступлений, тем более, что все они в прошлом и, надеюсь, повернуть их исход никто не в состоянии. Но чем ближе Вы мне становитесь, тем уязвимее становится моя ложь. Вы — моя свобода, при которой мне совсем не обязательно кривить душой. Наши отношения стали фоном, на котором теперь протекает моя жизнь, и даже обещанный Вам рассказ из моего прошлого омрачит этот фон сильнее, чем, скажем, поступок, совершённый кем-то другим, например, моим соседом Чарльзом. Представляете, этот негодяй целых два месяца воровал в детской больнице медикаменты! 0, стоит ли развивать эту тему?

Спишемся! Ваш Алэн. Нью-Йорк. 18 мая 1995 года. богиня!

Опишу Вам мелочи четырёх прошедших дней. Понедельник: Чарльз рассматривает мои сникерсы с подозрением. Вторник: Чарльз с недоверием поглядывает на мои сникерсы. Среда: охранник рассматривает мои сникерсы с настораживающим вниманием. Четверг: пишу Вам это, если выйдет, длинное письмо, впрочем, для нашей близости это кажется совсем не обязательным. Но мы начали с того, что это должен быть непременно роман, а я не хотел бы предстать перед Вами как тот, кому трудно держать свои обещания. Особенно это нежелательно после того, как Вы укрепили меня в тех сферах, о коих я и не мечтал. Однако властью над временем мы ещё не обладаем, а оно бежит мимо нас своим незаметным потоком, изменяя берега наших характеров и привычек. Я, например, совершенно изменился с тех пор, как взялся за перо. Из настоящего зверя я превратился буквально в птицу. Да, я воспарил! Спасибо, моя госпожа, спасибо, время! И помните: наше второе условие — это должен быть уникальный роман. НО за то время, пока я писал Вам, я успел насчитать по меньшей мере шесть сотен произведений в подобном жанре. Как же нам быть теперь? Может, нам вернуться к начальной точке и расправиться с самой идеей, с самим замыслом? Нет, поздно! Я уже написал неполных пять писем, не сжигать же их?! Дайте мне время, моя госпожа!

Алэн.

Россия, Сибирь. 17 декабря 1997 года. Здравствуйте (как Вас там зовут?), Джини!

Всё это время я думал над вставшей перед нами проблемой, и теперь у меня есть хороший выход, иначе я и писать 6ы, разумеется, не стал. Я спасаю Вас, как Вы спасаете меня. Приготовтесь! Это будет самый короткий на свете роман! Да, всего шесть писем! Ни строчкой больше! Вот моя плата Вам за бескорыстие, с которым Вы делали едва ли не самое своё благородное дело. Представляете, как чувствовал бы я сейчас себя, будь я хоть капельку Вам обязан? Как тяготило бы меня это чувство на свободе, на которой я оказался благодаря Вам? Много пет подряд, Заточённый по разным темницам, я собирал информацию о свойствах величайшего из чувств, о ЛЮБВИ, но переполненный теоретическим материалом, я едва ли осмелился на его практические аспекты, если бы, конечно, не Вы. Скорее, я затеял 6ы побег или, в другом случае, подкоп. Да, наша любовь окрылила меня. Помните, я намекал на Вашу начитанность? В тот момент за моей спиной прорезались те самые крылья, что держат меня и по сей момент на лету. По ним бежит кровь свободы, ради которой я рисковал своей жизнью, ради которой связался с Вами - ворчливой спепоглухонемой старухой, ничего не смыслящей в тонких материях. Поначалу это были две бессмысленные конечности, неспособные поднять меня ввысь, но усилие воли и постоянные тренировки приблизили меня к мечте, к свободе. Да, я стал похож на зверя, вставшего под тяжестью новой обузы на четвереньки. Читайте внимательнее второе письмо, ведь уже в момент его написания я смог подняться под потолок с вопросом: "Где я?". Даже если потолок вашей камеры изучен вами досконально, то не спешите утверждать, что, подлетев к нему на ближайшее расстояние, вы не будете поражены и мгновенно сориентируетесь.
Я стал больше времени проводить в попёте, что, конечно же, сразу отразилось на
прекратившемся процессе износа моих сникерсов - смотрите письмо номер три,в котором
описано, как я грею руки у лампы, ведь она далеко не настольная. Господи! Сколько страху мне пришлось пережить! Помните, как все глядели на мои новые сникерсы, повисшие на уровне их глаз, - не мог же я взлететь выше потолка!
Итак, "Вы укрепили меняв тех сферах, о коих я и не мечтал", а именно - в сферах воздушных. Тут бы нами распрощаться, да не тут-то было! Вы присыпаете мне записку, именуя её письмом, вот она:

Нью-Йорк. 18 мая 1995 года. Дорогой Алэн!

Вам придётся писать дальше, иначе любовь моя меркнет и наши отношения попадают под угрозу. До следующего письма.

Ваша Джуди.

После того как я миновал стены нью-йоркской тюрьмы на крыльях нашей любви, я многое поняли мог бы поделиться своим опытом побегов с кем угодно, скажем, с Вами, но при условии, что Вы оставите меняв покое. Поначалу я воспринял Ваши письма с лёгкой иронией, ибо лишённая дара ритма Ваша речь уж слишком сильно действовала на меня, но Ваш приход ко мне был столь внезапен, что, признаться, я оробел. Вы забрали все черновики этой истории, и мне приходится публиковать теперь всякий вздор, вплоть до абсурда, до бреда. И только благодаря тому, что читатели совсем не избалованы хорошей прозой, мой труд можно отыскать в любом книжном магазине. В воздухе думаешь совершенно по-особенному, а тем более — пишешь. Многие таки не познают разницы между оторвавшейся от земли прозой и приземлённой. Сознайтесь, Вы окрылили меня с определённой целью, подстроив всё таким образом, чтобы я чувствовал себя обязанным. На самом же деле, Вы бросили меня в жертву своему голодающему эстетизму, своим никогда не удовлетворяемым потребностям. Я сделался Вашим должником, с утра до вечера я вершил свой скромный труд, а Вы расплачивались растущими за моей спиной крыльями, на каждом шагу расставляя передо мной знаки соблазнительной свободы, которой я, как Вам хорошо известно, так и не увидел, не считая, конечно, её архитектурного воплощения на туристических открытках. Перелетев однажды через стены тюрьмы, я не оказался на СВОБОДЕ. Ваш плен ожидал меня. Моя вина объяснена мне двенадцатью компетентными судами Америки, а вот, что скажете мне Вы, по какому праву Вы захватили меня? 3a что? Я улетел в Россию, в Сибирь, я замерзал в бесприютной тайге... Напрасно — Вы находили меня везде! Вы кричали седовласому старику: "Люблю!" — и крылья его наполнялись новой силой, но в то же время укрепляли стены своей тюрьмы для его воли, для его сердца. Вы кричали: "Как остроумно!" — и снова читали мои книги, заманивая отблесками СВОБОДЫ. Я придумал Вам месть за обман! Я разобьюсь о камни в горах Гималаев, и Вы не получите ни одной строчки от меня и погибнете от пустоты окружающих Вас книг — у меня нет иного выхода. Вперёд, вниз!

25 апреля 1995 года.