СПАСЕНИЕ
 
Его лицо было волосатым, какими бывают у некоторых груди, папы или даже хвосты. Его речь, при некоторой нашей терпимости, могла бы стать образцом речи среднего человека, но не стала. Отчасти по нашей вине, но преимущественно - по его собственной. Язык его с весьма ограниченным словарём был как бы раздражающе гадок, что усугублялось произношением и каким-то северным акцентом, видимо, смотрящимся на севере естественно. Среди пальм же с их нежным скрипящим равнодушием, звучать бы ему по-другому... Потом, эти глаза - мало сказать омерзительные, вечно что-то ищущие, но не находящие и потому - обречённые, что-то измеряющие, готовые закатиться в любую минуту под толстые бычьи, усыпанные веснушками, как ржавчиной, веки с тонкими слипшимися ресницами... А рост его! Разве можно всерьёз воспринимать человека с таким ростом? Если бы только ростом! Все его чувства, ничтожные по сути: жадность, корысть и, наконец, трусость, гипертрофированны до катастрофических размеров. А можно ли говорить о его положительных сторонах без приставки гипо? Гипонежность, гипочестность, гипосамоотдача, гипо... гипо... гипо! Вобщем, ни одной грани, за которую могли бы мы ободрать шкуру нашей симпатии у него не было.
Мы убили его на рассвете, 12 янаваря 1427 года. Хлопья равнодушного снега упали ему на лицо, обескровленное с лиловатым оттенком. Хотелось ещё раз ударить по нему камнем, но все сдерживали свои порывы, зная, что он уже мёртв. Кто-то плюнул, и пена жёлтой слюны ещё долго дымилась на левой его щеке, пока не превратилась в лёд. Нужно было идти, и мы, не оборачиваясь, направились к лодке, которую он выдалбливал целую осень, почти что целую вечность, словно не обращая внимания на наше желание поскорее убраться с этого ужасного острова. Нужно было поторапливаться, - вода у самого берега начинала замерзать, и тонкий лёд уже подбирался к нашей лодке, к нашему спасению...

24 января 2000 года.