ЗBEPCTBO
 
"...намёки для них не значили ну ровно ни-, ровно -че-, ровно -го." Александр Мелихов.

Мой верблюд был не из тех, что проходит сквозь игольное ушко, не оставив кровавых следов. Я знал это и мои требования были доступны его пониманию и соответствовали его способностям. Хотя, признаться, меня всегда манила та область, что принято называть "завышенной". Я любил животных и людей с завышенной самооценкой, к ним я относился с особенным трепетом, заставлявшим моего верблюда издевательски посмеиваться. Я посмеивался над ним. Там, где завышались потребности, происходило самое интересное: наши разговоры становились похожими на журчание воды, самовольно текущей из развинтившегося крана, и
начинало казаться, что тут есть ни один, а сразу много планов. Иногда верблюд нёс полную чепуху, например про то, как какая-то птичка, явно залётная, судя по его же описаниям, вдруг ни c того ни c сего, сделала ему минет, и тут же спрашивал:
— А, кстати, отчего ты про это дело ничего мне не рассказываешь?
Я отвечал, что не хочу увеличивать армию пошляков. Верблюд замолкал, отворачивал голову, так же неуклюже поворачивал тему нашего разговора:
— Какое кино ты смотрел в последний раз?
— Думаю, что тебе это будет не так интересно... — произносил я, зная, что так быстро верблюд
н е отстанет.
— А секс там был?
— Был.
— А показывали как трахаются?
— НУ, разя говорю, что секс был, значит, показывали.
— Здорово! Слушай, возьми меня когда-нибудь с собой в кино! Я так...
— Когда-нибудь возьму.
Верблюд мечтательно пережёвывал мой носок и опять пытался возобновить беседу:
— А, знаешь, когда-нибудь я начну писать про тебя книгу, — с тобой столько всего происходит, что хватит на много страниц. Ты, конечно многое скрываешь, но я, поверь , не осёл — всё
понимаю и вижу, вижу даже больше, чем ты думаешь...
— Вполне допускаю...
— Нет, серьёзно! Мы живём в скотском мире, и среди вас люди скоро совсем переведутся, таких, как ты уже и не осталось почти... Слушай, ты помнишь, твой приятель ветеринар камень у меня
нашёл? Так он у меня сегодня вышел через половой член!
— Интересно!
— Врёшь ты всё! Тебе только про себя всё "интересно",— до нас тебе никакого дела нет. Тебе
вообще наплевать на "систему наук, изучающих болезни животных, методы предупреждения и лечения этих болезней, вопросы повышения продуктивности животных..." — верблюд с видом неизгладимой печали, откладывал словарь иностранных слов и водил по нему мохнатым копытом, словно не решаясь наступить.
— Извини, я сейчас немного занят, у меня, действительно, много дел.
— Тебе всегда не до меня. Да, ладно, я понимаю,— не осёл...
В те дни к нам часто приходила огромная рыжая собака, она не притрагивалась к пище
верблюда, хотя тот был далеко не вегетарианец и с великим удовольствием ел свинину и говядину. Собака была косоглаза и брезглива. Для неё приходилось готовить отдельно, как правило — филе-миньён. Собака была болтлива, но не кусалась. Она своими интересами во многом напоминала верблюда, который то и дело оккупировал заведение, называемое им "удобствами". На короткие мгновения собака стеснительно замолкала и продолжала малоинтересные истории, якобы происходившие с ней, когда верблюд возвращался в комнату. Почи всё в их разговорах меня раздражало. Я не мог в сотый раз перенести вздорную байку про
птичку, говорящую на непонятном языке и имеющую чудесное сине-зелёное оперение, оказавшую верблюду такую любезность. Но как мне не претили эти разговоры, я не смел вышвырнуть за
дверь своих "меньших братьев". Я навсегда запомнил, как однажды, после очередной омерзительной выходки верблюда, прогнал его из дома. Животное вернулось через несколько
дней одногорбое и больное. Лечение обошлось мне слишком дорого, чтобы я хотел повторить эту историю. После продолжительного и выматывающего курса лечения верблюд стал ещё более невыносим, в лексикон его мигом влетела стая новых слов и терминов, теперь он мог часами рассуждать про семенники, увиденные им в разрезе в кабинете у врача. Сейчас его с самозабвением слушала собака. Считается, что собаки отличаются интеллектом, но, говоря о мыслительной способности данной особи, ничего кроме, как "дура" сказать было невозможно. Она облизывалась и виляла хвостом:
— Скажи, когда ты читаешь Хлебникова, ты всё-всё понимаешь?
— Bo всяком случае я всё принимаю, а дальше происходят процессы, связанные c усвоением прочитанного — отвечал я неохотно.
Собака обращалась к верблюду:
— А ты что думаешь о Хлебникове?
Верблюд, явно Хлебникова не читавший, отвечал:
— Вполне нормально,— ничего особенного — литература! Наш-то тоже литератор! Посмотри, что я нашёл в его мусорном ведре:
"...двенадцать дней аккумулировалось то, что иной полководец не променял бы ни на одну микросхему. Пусть так! Сквозь утомлённые сонмы неуровновешанных людей бежал сломя голову робкий сквознячок, разбрызгивая добычу великих морей, а брызги летели — ещё как! Под паутинами шло негодование, низко падшей чести нашей общей знакомой. К ней непременно вернёмся, когда наши высказывания вырастут из детского меха и вольются в уши посторонних, а
пока... Если ищется надпись над гранитным порталом — не гаснут в ночи факела — то губы читают co страхом: "Раз напал, так уж познай муки поражения!". Кто пишет волшебные фразы?! для всех одинаково могут подойти духи нашей общей знакомой. В полку много раненных. Море движется им навстречу, неся на мягких ладонях взрывом убитых тюленей в оранжевых скафандрах, облепленных опустевшими створками. Слышно как в темноте хрустит скорлупа под
ногами. На дюнах ещё один вторник. На каждом лице паутина, как финиша лента на чемпионе. Дыхание прячут в ладони, в них кровавый глазок папиросы — мишень для неприятельского снайпера. Вот уже первый убитый лежит, выпуская колечко поседевшего удовольствия. Платит как все на войне. Древесные щупальца прячутся в шубку слишком короткую для того чтобы удержаться и не сделать по ходу событии убедительную верею, наделив ее будущим: "Скрип-скрип!",— говорим мы из зала. Кровавая ящерица убегает в песок юркой змейкой. Снятые с ног сапоги уже никому не подходят. Нет времени возвращать мёртвым их бесполезные вещи: зажигалку, перочинный нож, валюту какого-то царства,— в темноте всё равно не понятно! Снаряд пролетели снова протиснулся между людьми, насвистывая грозную фию, и снова нырнул в сердце привставшей от любопытства волны. Фонтан торжества присвоил себе муки Самсона, но факел на глянцевом теле тюленя мёртвую надпись зажёг. Что за волшебная фраза! И рыбы,— не брызги, падали с неба хвостами комет, выполняя чисто декоративную функцию. Я рассмеялся. Из зала зацикали мы. Шаги человека и пули оставлены в одном, фактически, месте, лишь у воды следы от прогулочного шага снарядов, но это не наш бизнес, отцов отбирать у войны. Вот уже первый промокший целуется с резиновой лодкой, от любви его губы набухли и обиженно щёки надулись. Все торопятся намокнуть, но много шагов по песку ещё им осталось разбросать. Главное, чтобы в твои след следом не впрыгнула пуля. Любовь надувавшего лодку, дошла до высшей отметки. Веки прикрыв, голову запрокинув, он смотрит на небо, — на нём уже мутные краски готовящегося к атаке рассвета. В петлице шевелится бурый цветок. На свидание к смерти плывём — лепестки из тела растут на пульсирующих стеблях. Не стоит бросать их в лицо! Наша знакомая надела на голову мишень в виде красного креста, но все целятся в другие места. Снайпер следит из кустов за резкостью в верном прицепе, и гладит co вздохом трубу, округлившую груди нашей общей знакомой. Безвольно и мёртвый в воде под юбкой рукой ворошит, и кажется дышит во сне. Брошен на волны обман. Другого искать нет уж сип. Там, где скрестились два минуса, соблазн приютил крошечную дырочку, приведя её по свисту свирели. Сработал инстинкт — выстрел произведён — в мишень. Я не ошибся! Все уже в лодках,— упёрлись в дно вёслами,— ждут из упрямства глубин. Русалка плывёт по волнам мимо отваги и веры, за нею плавцы из бумаги, с бельмами огромных глаз. Всё вторит скрипу уключин. На небе проснулись зигзаги — полоски прикрытых глаз филина. Брызги усилили море. Мы повторяем: "Скрип-скрип!". Нет между нами знакомой,— по ней натоскуемся после! Теперь уже точно Самсону доверили струи фонтана. Вот Петергоф на минуту построили взрывы на море. Некогда нам любоваться! Из зала всё те же цикады. Теперь не один я смеялся. Вода, затушившая факел, карманный фонарик и спичку теперь не может справиться с лавиной рассветного света. Как быстро пришёл осветитель, и всё стало видно на море. Следы от резиновых лодок лежат на воде, как в пустыне, лежат на песочных хребтах следы древнего автопробега,— некому дунуть на них! Дымится солома на пляже. Свежим мясом деревьев усыпаны дюны. Все трупы на месте, все — без сапог, без имён и без денег. Теперь не сказать, чья голова в пепел зарыта и снизу дует на угли. Кое-что догорает. Закончился бой. Смяты чудесные фразы, высоко вздымаются к небу, там, где уже видна честь нашей общей знакомой. На паутине блестит наброшенное ожерелье росы, без общего ранжира. Под ней ничего нет..."
— Представляешь, он это выкинул!
— Я тебя обожаю!
— Почему?
— Ты такой продвинутый, верблюд!
— А-а... Ну, да! Смотри, у меня ещё вот что есть,— из того же источника:
"...залётный ум пронёсся над белым остатком дня. Заглянул в глаза белоснежной луже,—
та сделалась частью дрожащих ног великана. Потрясённая земля вокруг лежала неподвижно. Сквозь облака розовел солнечный укус. Два тире три дня уподоблялись предыдущим. Незначительные, почти сорные словечки, неиссякаемым ручейком, струящимся будто бы по воздуху, над самыми головами куда-то идущих людей, выносили на себе блики впечатлений различной яркости. Блики эти продолжали играть на некоторых лицах и после того, как смысл слов размагничивался или исчезал вовсе. Но кто ни пестовал признаки интеллекта на своём лице?! Кто ни отпирал позолоченной клетки своего рассудка, ужасаясь могуществу ещё минуту назад спящей, не чувствующей зловонья, осмысленности?! Кто? Интерференционный механизм, движущийся по анапитически заданной кривой напоминает подвыпившего редактора моей первой книги "Ранние Вода и Земля", позволившего себе попу-криминальные интерполяции типа частицы "не" перед словом "видел". Поменявшийся смысл, конечно же, погнал лёгкий ветерок за холмы, за холмы, погладил кудрявости мериносовых овец и стих перед гладью вод, лишённых отраженья, Леты. И вот мистический хрусталь из глубины провёл спираль, открыв безжизненный бенталь. Как ни жаль, я почти забыл про эту деталь, ущипнувшую меня однажды на каком-то чтении, кажется, в Колумбийском университете. Сильный раствор вымысла, положивший конец моей криптографии,
повлиял и на непосвящённых в мои тайны. Книга стала намного легче, и я видел читавших её людей,— все они люди, как люди... А в самом ли деле бенталь Леты мёртв? Низводя своё насыщенное прошлое до причин, оставивших моё настоящее осиротелым, я только передаю вам некоторые символы на временное хранение. Моё будущее зависит от вас. Слова трутся друг о друга в моих текстах всегда оставляя по себе ощущение сильного сексуального возбуждения, но
весь этот фрикционный путь можно проделать и другой книгой, написанной другим автором. Но что-то, ведь, заставило вас это прочитать! Возможно, вам небезразлично, кто пишет эти строки?"
— Я сейчас завою от восторга! У меня голова идёт кругом!
— Вот, видишь! Я это уже раз десять прочитал и...
— Я тебя хочу! Иди сюда!
Через несколько минут в комнате происходило что-то неописуемое. Я запер дверь чтобы не слышать этих нечеловеческих воплей, стонов, рычании и тому подобного... Пробежал глазами только что написанное, и решил не делать его достоянием своих соседей. Три листа скомканной бумаги прогорели в огромной пепельнице,— от них остались хрупкие бархатные чёрные крылья бабочек... Кажется, в ту ночь я начал один из своих любимых рассказов "Зверство". Я вывел на чистую воду всех этих "милых" домашних животных... Ho как я ни старался, чтобы рукопись эта попала на глаза верблюду, сколько ни подкладывал её ему, он, никак не реагировал. Литература с тех пор его больше не интересовала.

24 июня 1999 года.